Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Батаанский марш смерти. Часть 1

Ужасов вам в ленту. К сожалению, реальных, к счастью, давно окончившихся...

Переведено лично мной из книги "История Десса". На русский переводится впервые.


Батаанский марш смерти

Рассказ У.Э.Десса, подполковника ВВС США.



К северу от узкого аэродрома стояла гора Батаан, ее зубчатый кратер возносился на высоту 4600 футов в чистое холодное небо. С этой же высоты доносился гул японских бомбардировщиков, бесконечно кружащих над нами. На юге поднимался дым от груды камней, в которую превратился Маривелес.

В трех милях от нас, за зеленовато-голубыми водами бухты, возвышался каменный Коррехидор, непокоренный, он защищал морской путь к Маниле, которая уже пала. Облачка серого дыма появлялись на склонах и вершине горы, когда японские бомбардировщики сбрасывали на нее свой груз.

Пыль вокруг Маривелеса взметали колеса грузовиков и самоходной артиллерии. Японская артиллерия готовилась открыть огонь по Коррехидору с затопленных рисовых полей и ближайших гор. Из клубов пыли и дыма появлялись все новые американские и филиппинские солдаты, чтобы присоединиться к нам в ожидании торжества Императорской японской армии.

После прибытия я сразу же услышал настойчивый шепот со всех сторон:

- Избавляйтесь от всего японского, быстро!

- От чего японского? – спросили мы.

- От всего: денег, сувениров. Избавляйтесь от всего!

Мы быстро последовали совету и вовремя.

Японские сержанты и рядовые с тремя звездами стали ходить среди нас, приказывая открыть и вывернуть вещмешки. Они обыскали нас самих и стали рыться в вещах, забирая всякие предметы.

Я заметил, что японцы, которые поначалу обращались с нами с холодным презрением, теперь становились грубыми. Людей толкали, отвешивали тумаки, били в грудь. Это разозлило и озадачило нас. Мы ничем их не провоцировали, не сопротивлялись обыску. Через несколько рядов от меня японец быстро выпрямился, оторвавшись от обыскиваемого мешка. В его руке было маленькое бритвенное зеркальце.

- Японское? – спросил он владельца. На зеркальце было написано: «Сделано в Японии». Солдат кивнул. Японец отступил на шаг и ударил его прикладом по лицу.

- Й-йя-я! – завопил он и ударил снова.

Янки упал. Разъяренный японец бил его снова и снова, пока он не лишился чувств.

Немного дальше другой японец месил кулаками лицо солдата, который упал на колени, а потом сильно пнул его в живот. Похоже, у него тоже нашли что-то японское.

Мы были шокированы. Подобное обращение с военнопленными было за пределами нашего понимания. Я до сих пор не могу этого понять, хотя позже мне объяснили, что японцы полагали, будто мы забирали всякие японские предметы с тел погибших. И уж вовсе я не ожидал того жуткого события, которое вскоре последовало.

Я был слишком далеко, чтобы самому видеть, но я видел жертву потом. Мы знали этого человека. Товарищ, стоявший неподалеку, позже рассказал мне все в ужасающих подробностях.

Жертву, капитана ВВС, обыскивал трехзвездочный рядовой. Рядом стоял офицер, касаясь рукояти меча. Это был вовсе не зубастый очкарик, которого привыкли видеть читатели газет. Он был высоким и крепким, с жестоким лицом.

«Этот офицер выглядел гигантом по сравнению с японцем-рядовым, - сказал мне собеседник, чье имя я не могу назвать, потому что он еще военнопленный. – Лицо у него было цвета красного дерева. Он вроде не особо интересовался происходящим. Он был бесстрастен, только в глубине глаз тлел огонек.

Рядовой, мелкий проныра, обшаривал капитанские карманы. Он остановился и, свистя, втянул в себя воздух. Оказалось, он нашел японские иены, которые высоко поднял, качая головой и прищелкивая языком. Высокий японец посмотрел на деньги. Не говоря ни слова, он схватил капитана за плеч и швырнул на колени. Он вытащил из ножен меч и вскинул его над головой, держа обеими руками. Рядовой отступил в сторону.

Мы даже не успели понять, что происходит, а темнолицый гигант опустил меч. Я помню, как на нем сверкнуло солнце. Послышался свист и мокрый удар, как будто тесак разрубил говяжью тушу.

Голова капитана будто спрыгнула с его плеч. Она ударилась о землю и быстро покатилась среди рядов пленных. Тело упало вперед. Я видел раны, но такого фонтана крови ни разу не наблюдал. Сердце еще несколько секунд продолжало качать кровь, и с каждым ударом она выливалась на землю.

Белая пыль под ногами превратилась в красноватую грязь. Я видел, как судорожно сжались и разжались кулаки. Я отвернулся.

Когда я снова посмотрел, высокий японец вложил меч в ножны и прохаживался туда-сюда. Рядовой, который нашел иены, положил их себе в карман. Он завладел и вещами капитана».

Это было первое убийство. Через год из убитых американских и филиппинских военнопленных можно было сложить гору.

Наши охранники-японцы отбросили всякую сдержанность. Они били и пинали пленных, отбирая у них часы, авторучки, деньги, туалетные принадлежности. Сейчас, как никогда раньше, мне хотелось убивать японцев и я бы делал это с великим удовольствием.

Одна мысль просто сводила меня с ума: знание о том, что убитый офицер никак не мог взять деньги у мертвого японца. Он служил на станции наблюдения далеко от передовой. Я сомневаюсь, что он вообще видел хоть одного мертвого японца.

Постепенно я овладел собой. Впадя в берсеркерское неистовство, я бы просто погиб, без всякой надежды сравнять счет.

Счет же был явно не в нашу пользу. 160 офицеров и рядовых Второй истребительной эскадрильи смешались с 500 другими американскими и филиппинскими солдатами всех видов войск и званий. Все они были грязными, оборванными, небритыми и усталыми. Многие были измучены недоеданием.

Клубящаяся вокруг белая пыль липла к мокрым от пота бородам, прибавляя сцене гротеска. Нетрудно было вообразить, что шатающиеся от старости ветераны войны 1898 года вернулись на поля сражений молодости.

Мы стояли больше часа на жгучей жаре, пока проходил обыск с его тычками и ударами. Потом японцы стали выбирать самых высоких и крепких. Их собирали в рабочие команды, чтобы оставить здесь.

Сомневаюсь, что многие из них пережили стальной ливень орудий Коррехидора, обрушившийся немного позже на пляжи и холмы Батана. Эти люди месяцы напролет противостояли американскому железу, которое летело из японских орудий.

А сейчас, очевидно, они будут умирать от американского железа, летящего из американских орудий. Когда оставшиеся из нас ушли с поля, наше место заняли сотни других пленных, которые последовали за нами в Батаанском марше смерти.

Мы повернули на восток, на большую дорогу, которая пересекала северную оконечность Батаана, идя к Кабкабену и Батаанскому аэродрому, а затем шла на север, через Ламао, Балангу и Орани. Потом она поворачивала на северо-восток, к Сан-Фернандо, железнодорожному узлу и коммерческому центру провинции Пампанга.

Обычно путешествие из Маривелеса на аэродром Кабкабена было приятной поездкой, на севере возвышался ряд высоких, покрытых зеленью гор, а справа расстилалось море. Белизна дороги красиво оттенялась темной зеленью тропической растительности по ее сторонам.

Но в этот день здесь не было и проблеска красоты. Навстречу нам двигались кажущиеся бесконечными колонны японской пехоты, вереницы грузовиков, артиллерийские орудия, которые везли лошади, все это спешило к Батаану для концентрированной атаки на Коррехидор. Они поднимали клубы ослепляющей пыли, в которой ничего нельзя было различить.

Через каждые несколько ярдов из этой серо-белой мути возникали японские сержанты, похожие на горгулий. Они выволакивали американцев из рядов, обыскивали их и били. Не пройдя и двух миль, мы были лишены почти всех личных вещей.

Японцы даже и не думали нас кормить. Мало кто из нас ел хоть что-то с утра 9 апреля. Многие не ели уже четыре дня. У нас было немного тепловатой воды во фляжках и больше ничего.

Канавы по обе стороны дороги были заполнены перевернутыми и разбитыми армейскими грузовиками, сожженными танками, орудиями, которые наши войска оставили в непригодном для использования состоянии. Иногда мы видели горы захваченных продуктов, на которых были знакомые надписи. Все это попало практически целым в руки японцев.

Пока мы шли, я свел вместе 110 офицеров и рядовых 21-й Истребительной. Я не знал тогда, сколько осталось от нашей эскадрильи, но посчитал, что мы сможем лучше помогать и поддерживать друг друга, если будем держаться вместе.

Мы ушли еще недалеко, когда начала работать мельница слухов. Через несколько минут слухов уже было множество. Говорили, что угодно: мы идем в Манилу, в старую тюрьму Билибид. Мы идем в Сан-Фернандо, а оттуда поездом поедем в какой-то далекий концлагерь. Впереди нас ожидают грузовики, в которые мы сядем. Мы сомневались в последнем слухе, но надеялись, что он верен.

Солнце уже почти достигло зенита. Всепроникающая жара, казалось, специально находила и уничтожала остатки наших сил. Дорога, до того бывшая довольно ровной и прямой, начала изгибаться под крутыми углами, идя зигзагом. Мы были у Малого Багуйо.

Я шел, опустив голову и прикрыв глаза, чтобы защититься от пыли и взглядов и наблюдать за японскими охранниками, идущими сбоку или посреди нас. Наполовину поднявшись на холм, мы достигли террасы, где за походным столом сидел японский офицер высокого ранга с младшими офицерами, перед ними были разложены карты и депеши.

Когда я подошел поближе, он заметил меня и крикнул что-то вроде: - «Йей!»

Он протянул ко мне руку ладонью вниз, сжимая и разжимая пальцы. Это означало знак приблизиться. Я притворился, будто не вижу. Он снова закричал, но я не остановился. Третье «Йей!» вибрировало от ярости. Солдат вытащил меня из строя и подтолкнул к столу.

- Имя! – заорал офицер. Он уставился на крылья на моей форме. – Ты летчик?

Я сказал ему имя (но не звание) и подтвердил, что я пилот.

- Где ваши самолеты?

- Все сбиты, - я, вращая ладонью, опустил руку вниз.

- Не на Себу? Не на Минданао?

- Не на Себу. Не на Минданао.

- А-а-а! Лжешь! Мы знаем, что у вас есть самолеты. Мы видели. Иногда один… два… иногда три, четыре, пять. Где ваши аэродромы?

Я отрицательно помотал головой и снова показал жестом падающий самолет. На карте я показал ему аэродромы. В Кабкабене, Батаане и Маривелесе. Он, конечно, знал о них. Он с нетерпением махнул рукой.

- Еще один. Секретный аэродром.

- Нет. Нет секретного аэродрома.

- Правда?

- Да, правда.

- Где туннель? Где подводный туннель из Маривелеса в Коррехидор? Где туннели к скале Коррехидор? – он пододвинул ко мне карту.

- Я не знаю ни о каких туннелях. Там нет туннелей, нет места. Я никогда не был на Коррехидоре. Я был только на аэродроме Николс на Батаане.

- Ты – офицер-летчик и никогда не был на Скале Коррехидор! – он сузил глаза. Его офицеры тоже пришли в ярость. – ЛЖЕШЬ! – завопил он и вскочил.

Это был крепкий мужчина, как и большинство японских офицеров. Он схватил меня за плечо и развернул, едва не выбив сустав. А потом толкнул изо всех сил обратно к колонне. Я ожидал, что за ударом последует пуля, но боялся оглянуться. Это могло его спровоцировать на выстрел. Когда я достиг колонны, офицер еще что-то прокричал мне вслед. Охранники стали подталкивать меня, чтобы я присоединился к своему отряду.

Я и сам хотел оказаться среди своих, но два подъема в гору по сильной жаре и пыли едва не прикончили меня. К тому же я опасался, что охранники по бокам дороги могут решить, что я пытаюсь бежать. От ожидания пули в спину меня пронзила дрожь от макушки до пяток. Своих я догнал, когда мы проходили мимо Малого Багуйо. Там мы быстро достигли обгорелых развалин Госпиталя № 1, который разбомбили два дня назад.

Среди почерневших руин бродили, как потерянные, больные и раненые американские солдаты. Идти им было некуда. Одеты они были в больничные пижамы и кимоно. Там и тут ковыляли одноногие калеки. У некоторых не было руки или обеих. Все нуждались в свежих повязках и со всей очевидностью страдали от шока после бомбежки.

С удивлением смотрели они на колонны пленных. Когда раненых заметили японские офицеры, то окружили их и стали загонять в идущую колонну. Все они пытались идти, но мало кто мог двигаться с нужной скоростью. Упавших японцы скидывали на обочину.

Японцы запретили нам помогать этим людям. А тех, кто пытался помогать, они (ходившие среди нас по двое-трое) били или кололи штыками. Больше мили эти человеческие обломки, пострадавшие от шока бомбежки, шли вместе с нами. Плечи у них были согнуты, а по лицам струился пот. Я не могу забыть выражение безнадежности у них в глазах.

В конце концов силы их иссякли и они начали отставать. Я не знаю, что с ними сталось.

Отойдя на милю к востоку от госпиталя, мы наткнулись на затор на дороге. По обе стороны запруженной дороги сотни японских солдат разгружали амуницию и припасы.

Наша группа из более 600 американских и филиппинских пленных прошла сквозь пробку, стараясь обходить японцев, как только позволяло свободное место. Мы делали так, чтобы избежать обысков, избиений или назначения носильщиками.

Сквозь клубящуюся пыль мы видели длинную линию грузовиков, стоящих бампер к бамперу. Их были сотни. И все до одного – американского производства. Я видел форды – их было больше всего – шевроле, GMS и другие. Эти грузовики не были захвачены, на них были японские надписи и они прибыли в трюмах флота вторжения. Трудно описать, что мы чувствовали, видя такие знакомые американские машины, полные ухмыляющимися японцами. Это было чувство подавленности и удрученности чрезвычайной силы. Мы уже привыкли к тому, что от японцев в нас летит американское железо, но это было уже чересчур.

После прохода через пробку мы выбрались на открытое место. Здесь в течение двух часов мы впервые испытали, что такое открытое восточное солнце, которое выпивает силы и ослабляет дух.

Японцы усадили нас на выжженную землю, полностью открытую солнцу. У многих американцев и филиппинцев не было ничего, чтобы покрыть голову. Я сидел рядом с низким кустом, но он не отбрасывал тени, потому что солнце было почти в зените. Многим людям вокруг меня стало плохо.

Не в силах больше выдерживать эту жару, я решил отпить глоток тепловатой воды из своей алюминиевой фляжки. Но едва я успел отвернуть крышку, как фляжку вырвали у меня из рук. Это сделал незаметно подошедший сзади японец, который вылил всю воду в бурдюк для питья лошади и бросил пустую фляжку на землю. И он пошел дальше среди пленных, забирая у них воду и выливая в бурдюк. Набрав полный, он дал пить своей лошади.

Случайно или намеренно нас вели по дороге мимо сваленных в кучи коробок и жестянок с продовольствием. Мы умирали с голоду, но просить есть у японцев было не только бесполезно, но и опасно. Однако немолодой американский полковник попытался это сделать. Он пересек дорогу и, указывая то на еду, то на сникших от усталости пленных, сделал несколько движений челюстями, будто жевал.

Коренастый японский офицер усмехнулся и взял жестянку с консервированным лососем. Потом он ударил ею полковника по лицу так, что острый край банки раскроил тому всю щеку. Наш офицер, пошатываясь, вернулся к пленным, вытирая кровь.

Японцы как будто ждали эту демонстрацию жестокости, чтобы завершить остановку. Нас снова подняли на ноги и погнали дальше по дороге.

Мы поняли, что японцы не уважают ни возраст, ни звание. Злоба их все возрастала, пока мы маршировали по жаре. Им уже было недостаточно бить отставших или колоть их кончиком штыка. Теперь они кололи с силой, намереваясь убить.

Мы прошли еще с милю под палящим солнцем, когда я споткнулся о тело, скорчившееся в пыли на дороге. Это был филиппинский солдат, убитый ударом штыка в живот. Еще через четверть мили я наткнулся на другого. Это тело было раздавлено тяжелыми колесами грузовиков.

Скорченные, раздавленные тела вдоль дороги стали обычным зрелищем. У человеческого разума есть поразительная способность привыкать даже к худшему из ужасов. А здесь жара и жуткая усталость, видимо, притупили наши чувства. Однако мы четко сознавали, что можем погибнуть следующими, если будем спотыкаться и отставать.

Пока мы тащились вдоль Госпиталя № 2, японцы устанавливали там артиллерию для стрельбы по Коррехидору. Густые джунгли скрывали сам госпиталь, но мы видели, как вокруг него ставили орудия. Японцы возлагали на них большие надежды; Коррехидор не осмелился бы вести ответный огонь. Я подумал о том, как грохот тяжелых пушек скажется на больных внутри госпиталя. Стрельба началась после того, как мы прошли мимо.

Через несколько минут сильный удар по голове едва не швырнул меня на колени. Мне показалось, что снаряд одного из японских орудий попал прямо в меня. Стальная каска съехала мне прямо на глаза, а в ушах страшно зазвенело. Я снял каску и увидел японского сержанта, который размахивал дубинкой величиной с детскую бейсбольную биту. Он визгливо заорал и указал на мою помятую каску, а потом снова замахнулся дубинкой. Тогда я зашвырнул каску на обочину и он жестами приказал мне идти дальше. Как и многие мои товарищи, я оказался на палящей жаре без всякого головного убора.

Японская артиллерия располагалась по всей южной оконечности Батаана. Вся земля позади нас тряслась от грохота орудий. Серый дым от взрывов появлялся на каменных боках Коррехидора. Скала отвечала японцам, но большая часть ее снарядов падала позади нас, на аэродроме Маривелес, откуда мы пришли.

На закате мы пересекли аэродром Кабкабен, c которого не далее как тридцать девять часов назад взлетали наши самолеты. Японские орудия вновь загрохотали. Мы пересекли аэродром и остановились у рисового поля. У нас не было ни воды, ни еды, и не было надежды их получить, но мы сочли за счастье возможность хотя бы лечь на землю и не двигаться. Охранники встали по краям поля, и места для нас было предостаточно.

Едва я заснул, как вдруг послышались визгливые вопли и крики. Среди нас появились японцы, которые пинали пленных, побуждая их встать. Нас погнали обратно на дорогу, по которой мы пошли дальше на восток. За время короткой остановки мускулы одеревенели, так что движение оказалось настоящей пыткой.

Было темно, пока мы шли через аэродром Батаан, где я командовал, как и на аэродроме Кабкабен, всего два дня назад. В темноте было трудно идти. То тут, то там мы натыкались на скорчившееся тела – люди умирали от переутомления или были заколоты штыками. Быть может, я был жив до сих пор лишь потому, что ни разу не отстал. И все равно я постоянно ожидал, что мне между ребер воткнется японский штык. Эти кровожадные мерзавцы теперь убивали просто ради развлечения.

Мы шли до десяти вечера. Когда мы остановились, некоторые наивные солдаты стали говорить, что сейчас нам дадут воды. Вместо этого нас развернули в обратную сторону и мы зашагали на запад. Через два часа мы оказались там же, откуда пришли.

В полночь мы снова пересекли летное поле аэродрома Батаан и пошли дальше. Мы почти дошли до Кабкабена, как японцы направили нас на маленькое рисовое поле. Там не хватало места, чтобы лечь. Некоторые из нас пытались поспать сидя на корточках. Другие подогнули колени под себя, а головы положили на ноги соседей. Японские часовые стояли по краям поля, их ботинки упирались в сидящих на краю пленных.

Я услышал громкий крик с другого края поля, за которым последовали глухие удары. Оказалось, что один американский солдат, мучимый жаждой, осмелился попросить у японца воды. Японец накинулся на него с кулаками, а потом избил до бесчувствия ружейным прикладом.

Жажда становилась невыносимой, но, помня о случившемся с полковником днем, мы ничего не просили. После избиения солдата, просившего воды, появился японский офицер. Он, похоже, удивился, что мы хотим пить. Однако он позволил собрать фляжки и наполнить их в маленьком стоячем прудике, вода в котором была подпорчена морской водой. Мы зажали носы от вони, но выпили все, что было.

На рассвете второго дня нетерпеливые японские охранники растолкали нас, пиная ногами. Глаза у всех ввалились, мы были такими же уставшими, как вечером перед сном. Спотыкаясь, мы шли по дороге мимо одного японского сержанта, который ел рис с мясом.

- Скоро и вы поедите, - сказал он нам.

Пока мы шли, поднимающееся солнце слепило нам глаза. Температура росла с каждой минутой. Прошел полдень. Дневная жара была удушающей. В час пополудни колонну остановили, японские сержанты позволили нам наполнить фляжки в грязном пруде у дороги. Еды так и не было.

Днем становилось все больше машин. Мимо нас ехали автомобили, до отказа набитые солдатами. Гримасничающий японец свесился с борта, держа свою винтовку за приклад и выставляя cтвол вперед. Этим стволом он сбил одного американца с ног и тот остался лежать без чувств. Другие японцы увидели это и завопили. И теперь мы по возможности держались подальше от машин. Но японцы сбили еще несколько американцев и филиппинцев.

В 2 часа дня нам сказали, что нужно разделить пленных: отдельно полковников, отдельно майоров и т.д. Теперь солдаты оказались отделены от своих офицеров, кроме того, из-за этого мы долго торчали на самом пекле. И ни крошки еды.

Теперь мы шли почти прямо на север. На закате мы достигли Баланги, в двадцати милях от аэродрома Кабкабена. Мы зашли во двор большого здания, похожего на тюрьму (времен испанского владычества), нам сказали, что тут мы поедим и переночуем.

Еда булькала в больших котлах по одну сторону двора. Там варился рис с соевым соусом. Японские кухари открыли несколько дюжин банок с консервированными венскими сосисками и опрокинули их в это варево. Запах от котлов буквально сводил с ума. Пока мы ждали, нам дали немного воды.

Мы воображали, что рис с сосисками для нас, хотя и видели сотни оборванных, больных филиппинцев за оградой из колючей проволоки, которые ели только грязный, покрытый мухами рис. После питья нас построили в линию для обычного обыска (как мы думали). Но когда построение окончилось, японский офицер что-то скомандовал, и наши стражи бросились выполнять приказание.

Они вывели нас из патио и построили в линию на поле возле дороги. Когда мы вышли, ухмыляющиеся японцы принялись разбирать по тарелкам рис с сосисками. Офицер последовал за нами и принялся расхаживать перед строем, изрыгая ругательства и угрозы. Когда же он немного успокоился, мы услышали вот что:

- Когда вас привели сюда, то сказали, что вы поедите и поспите. Но теперь все изменилось. У трех американских офицеров нашли пистолеты. В наказание еды вы не получите. Вы дойдете до Орани (в пяти милях отсюда), там и переночуете.

Обвинение было ложью. Если бы нашли пистолет, виновного бы расстреляли, забили до смерти или обезглавили на месте. К тому же, мы знали, что обыскивающие не пропустили даже зубной щетки, не говоря уж о пистолете. Японцы просто добавили психологические пытки к физическим. Офицер понял, что ему не верят. И сделал именно то, что от него ожидали. Когда мы возобновили движение, около нас остановился грузовик.

Из колонны вытащили трех американских офицеров и бросили в кузов. Это было, как сказал бы Пу Ба у Гилберта и Салливана*: «жизненная деталь, придающая правдоподобие не слишком интересному и убедительному рассказу». Мы больше никогда не видели этих троих, хотя нетрудно догадаться, что с ними сталось. Солдаты, стоявшие с ними рядом, уверяли, что у них не находили никаких пистолетов.
* Персонаж комической оперы Гилберта и Салливана «Микадо» (прим. перев.).

Количество наших охранников в ночном марше возросло и дисциплина ужесточилась. Нас построили в колонны по четыре. Новые охранники ехали на велосипедах и потому мы были вынуждены удвоить скорость, чтобы держаться вровень с ними. Но через два часа их сменили другие охранники, пешие, которые шли медленно. Смена скорости сводила наши мышцы судорогой, они горели, как в огне.

На собственном жестоком опыте мы убедились, что попытки помочь слабым товарищам только ускоряют их гибель и грозят нам новыми несчастьями. Так что мы пытались лишь подбодрить их словами. Разговаривать не запрещалось.

Во время медленного марша один из моих старых друзей, капитан медицинской службы, начал постепенно отставать. Вскоре он оказался возле меня. Было ясно, что он изможден до крайней степени. Я сказал:

- Привет, Док. Вышел на прогулку?

- Эд, - ответил он, - мне не пройти и одного километра. Еще немного и я просто упаду.

- Эх, Док, я себя так же чувствую, - сказал я.

Мы молчали следующие два или три километра. Док то и дело замедлял шаг. Когда это происходило, мы вместе с парнем, который шел рядом, потихоньку приближались к Доку и поддерживали его плечами, слегка подталкивая вперед. Он понимал намек и прибавлял ходу. Наконец он снова заговорил.

- Я выдохся, Эд. Бросьте меня, идите дальше сами. Я не пройду и километра.

- Да я о себе то же могу сказать, Док. Уверен, что и я не пройду.

Вот так мы и шли всю ночь. Километр ложился за километром, а Док не падал. Если бы он упал, то его кости белели бы где-нибудь на обочине батаанской дороги смерти.

Час шел за часом и, как мы и предвидели, люди начали падать. Похоже, сразу много пленных одновременно достигли предела своих сил. Они падали по двое и по трое. Обычно они делали попытки подняться. Я никогда не забуду их стонов и хриплого дыхания, когда они пытались встать. Некоторым это удавалось. Другие же безжизненно лежали на том месте, где упали.

Я заметил, что японские охранники, похоже, не придавали этому никакого значения. Я удивился, почему. Ответ не замедлил последовать. Сзади послышались резкие выстрелы пистолетов и винтовок.

Следом за нами, в сотне ярдов от колонны, шла команда «чистильщиков», японских убийц-падальщиков. Их беспомощные жертвы, распростертые темные фигуры на белой дороге, были легкими мишенями.

Когда один из этой команды убийц натыкался на распростертое тело, в темноте вспыхивал оранжевый огонь, слышался резкий выстрел. Тела оставляли лежать на месте, и пленные, шедшие позади, видели их.

Наши японские охранники некоторое время наслаждались этим зрелищем в тишине. Однако вскоре один из них, знавший английский, решил добавить в развлечение перчинки.

- Хотите спать? – спросил он. – Вы хотите спать? Ложитесь на дорогу. Вас ждет прекрасный долгий сон!

И так мы шли через ночь, а за нами вспыхивал оранжевый огонь и гремели выстрелы.
Subscribe

  • Всемирная пандемия глупости

    На работе - сотрудница уверяет, что "коронавирус придумали, чтобы сократить население Земли". Мама уверяет, что подростков будут прививать и у них…

  • (no subject)

    Температура еще есть (38), но чувствую себя намного лучше, слабость почти ушла. Ночь прошла нормально.

  • (no subject)

    Сделала прививку сегодня в 11 часов (ну, ту самую, с чипом, ха-ха). Буквально часа через три меня накрыло такой слабостью, что я едва досидела на…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments