Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Часть 2

В 3 утра, 12 апреля 1942 года – на второй день после сдачи – полумертвые, мы прибыли в Орани, место на северо-востоке Батаана, после похода длиной в двадцать один час из Кабкабена, на южном мысе полуострова. Этот марш длиной в тридцать миль по неровной, запруженной дороге, длился почти что от рассвета до рассвета.

Это было бы суровым испытанием и для здоровых людей. К иссушающей жаре и слепящей пыли добавлялись жестокости японцев. Учитывая наше состояние, я вообще удивляюсь, как мы это выдержали. Уже несколько дней мы не ели. Нами владела хроническая усталость. Многие были больны. Я знаю людей, которые вообще не помнили, как прибыли в Орани. Они были похожи на зомби – ходячих мертвецов с Карибских островов.

Почти что в самом центре города японцы приказали нам сойти с дороги и пройти на пустырь, огороженный колючей проволокой. Он предназначался для размещения пятисот человек. А в нашей партии было шестьсот. Кроме того, внутри уже находилось 1500 американцев и филиппинцев.

Наши носы почуяли вонь этого места задолго до того, как мы туда вошли. Сотни пленных страдали от дизентерии. Экскременты покрывали землю. Лачуга, которая служила уборной, явно не справлялась со своей задачей.

Кругом были черви и насекомые. Не было места, чтобы лечь. Мы пытались поспать сидя, но вонь экскрементов, казалось пропитала самые кости.

Японцы сказали, что утром нам дадут рис. Мы отнеслись к этим словам равнодушно. Не только потому, что мы им уже не верили, но и потому, что нам было слишком плохо, чтобы о чем-то думать. Cолнце взошло на бронзовом небе как пылающий шар. С первыми же лучами температура начала подниматься, и, как мне показалось, вонь изрядно усилилась. Дышать тяжелым раскаленным воздухом было почти что больно.

Я, помнится, подумал, что если бы у нас и были винтовки, мы не смогли бы ими воспользоваться. Мы стали жертвами восточных пыток, которые направлены на то, чтобы подчинить людей, сломить их дух, низвести ниже уровня животных.

Жара нарастала и многие, и американцы, и филиппинцы, начали сходить с ума. Дикие крики и беспорядочные движения отняли у них остатки энергии. Они начали впадать в беспамятство. Для некоторых это заканчивалось смертью. Голод, усталость и избиения оказались губительными для ослабевших людей. Краткий обморок заканчивался милосердной смертью. От жары, солнечного света и вони у меня началась жуткая головная боль. Иногда мне казалось, что мне отказывают органы чувств.

Заметив, что люди умирают, внутрь ограды вошли сержанты-японцы и приказали пленным выволочь мертвецов и похоронить их. А впавших в беспамятство мы должны были унести в крытый соломой сарай в нескольких сотнях футов от места нашего сна. Когда мы это проделали, нам приказали рыть могилы.

Мы думали, что уже познакомились со всеми жестокостями японцев, но мы ошибались. Вскоре мы закончили копать неглубокие рвы. Мертвецов сложили туда. Потом с места ночевки принесли одного американского рядового и двух филиппинцев. Они были живы, но в беспамятстве. Один из японских сержантов показал несущим, что те должны положить этих людей в ров.

Потом японцы приказали засыпать ров. Филиппинцы лежали неподвижно. А вот когда комья земли посыпались на американца, он пришел в себя и попытался подняться. Его пальцы вцепились в край могилы. Он хотел встать.

Два японца направили штыки в горло филиппинца из похоронной команды. Они отдали ему приказ. Когда он заколебался, они прижали штыки прямо к его горлу. Филиппинец поднял избитое лицо к небу. Потом он кинул свою лопату прямо в голову своему американскому товарищу и тот повалился на дно рва. Похоронная команда засыпала ров.

Для многих из тех, кого оттащили в сарай, передышка пришла слишком поздно. Один за одним они замолкали, тела их застывали в причудливых позах, и всем было ясно, что эти люди уже умерли.

В этот долгий день оцепенение было своего рода обезболивающим для многих пленных. Еды так и не было. К вечеру японцы позволили пленным собрать фляжки и наполнить их в артезианской скважине. Первый раз за все это время мы пили хорошую воду. Ночь принесла спасение от жары, но места лечь все так же не было, несмотря на то, что количество людей уменьшилось, когда убрали мертвецов и впавших в беспамятство.

Рассвет 13 апреля – четвертого дня со времени ухода из Маривелеса – кажется, наступил прямо посреди ночи. Его великолепные сияющие цвета означали для нас лишь начало новых мучений. Мы отводили взгляды от солнца, свет которого наполнял нашу вонючую тюрьму. Температура поднималась, кажется, на градус за минуту.

В 10 утра, когда я раздумывал над тем, выдержу ли этот день, у ворот началось движение. Зашли охранники и приказали нам построиться в несколько линий. Из одного из грязных зданий вышло несколько кухонных рабочих и вынесло несколько больших котлов с липким сероватым рисом, который они стали черпать ковшами и раздавать – по ковшу каждому. У кого из нас сохранилась посуда с крышками, отдали крышки тем, у кого не было ничего. К сожалению, посуды на всех не хватало, так что людям вываливали рис прямо в руки. Каждому досталось риса столько, сколько умещается на блюдце.

Еда была совсем неаппетитной, а уж окружающее и вовсе не располагало к приятной трапезе, но все съели до крошки. Даже не сомневайтесь. Это была наша первая пища за несколько дней. Я сразу почувствовал прилив сил, несмотря на усиливающуюся жару. Однако этот рис не смог уберечь самых слабых от впадения в беспамятство. Были те, к кому пища пришла слишком поздно. Сцены вчерашнего дня повторились. Вокруг раздавались бормотание и сумасшедшие выкрики. Неглубоких могил прибавилось.

Остальные провели весь день в оцепенении. Мы так и продолжали сидеть, когда солнце село за западные горы. В сумерках нам приказали подняться. Еще было немного света, когда мы направились с места ночевки к дороге. Мы оглядывались на колодец, но японцы не позволили нам наполнить фляжки.

Еще четыре часа мы шли по дороге, мучительно прислушиваясь к звуку текущей воды. Вдоль дороги один за другим располагались артезианские колодцы. Мне казалось, я чую запах воды. Но мы знали, что того, кто посмеет приблизиться к ней, ждет штык или пуля.

Около полудня пошел сильный дождь. От него стало холодно, но он смыл с нас грязь и смягчил мучительную жажду. Те, у кого сохранились плошки или фляжки, подставляли их под дождь и набирали воду. Дождь шел минут пятнадцать, а мы потом поделились водой с теми, у кого не было посуды.

На время мы немного взбодрились, но тяжелый поход продолжался и люди стали падать. Энергия от утреннего риса и воды закончилась. Когда я увидел первого упавшего, то начал считать секунды. Я думал о том, следуют ли за нами японская команда «падальщиков», как это было два дня назад – ночью 11 апреля.

Вспышка и треск выстрела ответили на мой вопрос. Палачи принялись за свою работу – убивать или смертельно ранить пленных, которые упали на дорогу. Всю ночь позади слышались эти выстрелы. Я не считал их. Я не мог.

Перед самым рассветом охранники остановили колонну и приказали нам сесть. Я чувствовал себя как боксер, которого спас звонок. Земля была сырой и холодной. Я заснул. Через два часа нас разбудили пинками и приказали подниматься. Взошло солнце.

Теперь мы шли на северо-восток, оставляя горы и Батаан позади. Теперь мы очутились в плоской болотистой местности. Там было много речек и ручейков посреди рисовых полей. Это была провинция Пампанга.

Отдых немного взбодрил меня, хотя теперь идти было намного труднее. От сырой земли ноги стали как будто бетонными. У меня болели, кажется, даже самые кости. Утро было прохладным, но горло у меня горело от жажды.

А прямо через дорогу журчала вода в артезианской скважине. Этот звук был таким четким, а блеск воды под утренним солнцем едва не заставил меня потерять самообладание. Я подумал, что если бы добраться до этой воды и выпить хоть пару глотков, то мне будет уже все равно, если японцы тут же меня застрелят. Но тут же я сказал себе, что можно разве что утешаться такими мыслями.

Японцы тоже видели воду и, надо полагать, понимали, что у нас на уме. Без сомнений, они ожидали того, что случилось в следующую минуту. Один филиппинский солдат не выдержал и побежал из колонны к колодцу. За ним последовали еще двое. И еще двое, а затем еще один, шестой.

Японские охранники по всей линии вскинули винтовки и подождали, пока все шестеро не пересекли заросшую травой канаву и не появились на противоположной ее стороне, в нескольких футах от колодца. Большинство филиппинцев упало при первом же залпе. Двое из них, серьезно раненные, поползли к воде, пытаясь дотянуться до нее. Японцы стреляли снова и снова, пока все шестеро не были убиты. Так пятый день нашего марша начался с кровавой бани. Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы держаться.

Всю ночь позади меня убивали людей, но те смерти были покрыты милосердной тьмой. Теперь же ничто не скрывало безжалостности и бессмысленности этих убийств, которым я был свидетелем. Долгое время я шел с опущенной головой, сжимая кулаки в карманах, стараясь ни о чем не думать.

Мне это отчасти удалось, тем более, что потом мне пришлось часто практиковаться в том, чтобы как можно больше отстраниться от сцен, происходящих рядом. Не сомневаюсь, что эта тщательно тренируемая способность спасла мне здравый рассудок от множества случаев, свидетелем которых я был в дальнейшем. Я мало что помню о тех двух милях, что мы прошли от колодца, где произошли эти шесть убийств. Мы уже были на окраинах Лубао, города с 30 000 жителей, когда разговоры вокруг заставили меня вернуться к действительности и взглянуть на новый ужас.

Я увидел, что все смотрят на что-то, свисающее с изгороди из колючей проволоки, которая шла вдоль дороги. Это был солдат-филиппинец. Его закололи штыком. Живот у него был вскрыт, а кишки, будто длинные серо-синие веревки, свисали с колючей проволоки, которая поддерживала изувеченное тело.

Со всей очевидностью это был наглядный урок от японцев. Но был в нем и ужасный намек. Японцы, очевидно, устали от простых расстрелов и протыканий штыком. А это дикое зрелище явно удовлетворило их варварский аппетит. О том, что ждало нас впереди, можно было только догадываться.

Эти мысли все еще роились у меня в голове, когда наша процессия огородных пугал вошла на немощеные улицы Лубао. Мы были в части города, где селились местные жители. Окна были заполнены сочувственными лицами. Весть о нашем появлении летела вперед нас.

Вдруг из верхнего окна одного большого дома на нас обрушился дождь из разных продуктов. За ними последовали другие дары, которые нам кидали втайне сочувствующие филиппинцы, стоящие по краям дороги. Там были куски хлеба, рисовые печенья, палочки сахара и шоколад. И сигареты.

Японцы пришли в бешенство. Они бросались на этих добрых самаритян, били их, пинали, кололи штыками без всякого разбора. Японцы старались растоптать ту еду, которую не успели подобрать. Они начали вымещать злобу на нас. Горожане, увидев, что их подарки только ухудшают наше положение, перестали их кидать.

Некоторые филиппинцы спрашивали японцев, нельзя ли нам помочь. Но этим просителям было сказано держаться от нас подальше. Помню, один торговец хотел открыть для нас свою лавку. Мы могли бы брать там все бесплатно, как он сказал. Японский офицер набросился на него с руганью, крича, чтобы он убирался. Это было то ли в Сан-Томасе, то ли в Санта-Монике, двух небольших поселениях между Лубао и Гуагуа, в трех милях к северо-востоку.

В Гуагуа филиппинцы тоже пытались бросать нам еду. За это их били кулаками и дубинками – и нас тоже. Мы проследовали через раскаленные улицы без всякой остановки.

Наша следующая остановка, недалеко от окраин Гуагуа, едва не стала для меня последней. Мы остановились возле длинной грязной канавы, откуда нам позволили пить воду. После того, как все набрали фляжки, я решил немного охладить горящие ноги у края канавы. Я стоял разутым, пока вдруг не прозвучал внезапный приказ подниматься и идти. Мне пришлось потратить несколько секунд на то, чтобы обуться.

Я услышал, как в мою сторону заорал охранник, но продолжал сражаться со шнурками. Когда я поднял голову, оказалось, что охранник вскинул винтовку. Я схватил ботинки и помчался через канаву к идущей колонне. Я бежал зигзагом, чувствуя, будто в мою спину вонзаются иглы. Но пули так и не было. Может, он промахнулся – японцы паршивые стрелки – но тут уж я не могу ничего точно сказать.

Когда я замедлил ход чуть позади Дока, тот указал на офицера впереди нас. Это был капитан Барт, которого подняли по тревоге в нашу последнюю ночь на аэродроме Батаана. Он ел длинный кусок сахара, который ему удалось утаить.

- Хоть кому-то что-то досталось, - сказал Док.

Но через минуту или две Барт замедлил шаг и, поравнявшись с нами, протянул нам сахар. Мы откусили понемногу и попытались вернуть остаток, но Барт покачал головой.

- Оставьте себе, ребята, - сказал он. – Я уже съел больше, чем осталось.

Никогда еще я не получал столько энергии от еды. Меня наполняли новые силы. Я сказал Доку, что чувствую себя будто съел турецкий обед. Конечно, это было преувеличение, но этот случай хорошо показывает, как важна для нас еда. Японцы намеренно морили нас голодом.

На пятый день марша мы приблизились к Сан-Фернандо, городу в провинции Пампанга. Как некоторые говорили, именно в Сан-Фернандо нас должны были посадить на поезд и повезти в концлагерь.

Среди более шестисот американских и филиппинских солдат, с которыми я вышел из Маривелеса, я недосчитывался многих знакомых лиц. Мы прошли восемьдесят пять миль почти что без еды, не считая горстки риса, которую нам дали больше суток назад.

Мы пересекли железную дорогу в Гуагуа, а теперь видели рельсы, идущие вдоль главной дороги по заросшей растительностью болотистой местности. Нас могли бы посадить на поезд уже час назад. Поэтому я вообще сомневался, что поезд для нас входит в планы японцев. Я почти что был уверен, что этот марш никто из нас не переживет. И события следующей четверти часа никак не поколебали эту уверенность.

Прямо впереди меня, по дневной жаре ковыляли два американских рядовых, почти что теряющих сознание. Я сам чувствовал себя ненамного лучше. И в это время мы поравнялись с каласа [крытой тележкой], остановившейся у дороги.

Один американский полковник, тоже видевший этих двух солдат, заметил, что рядом нет ни единого японца. Он вывел солдат из колонны и помог забраться в тележку, а потом и сам туда залез. Возница-филиппинец тронул своего пони. Но тележка проехала всего несколько футов, как этот фокус открылся.

Вопящие японцы выволокли трех американцев из тележки, потом стащили вниз возницу. Коренастый японский сержант схватил большой лошадиный кнут. Первыми он избил солдат. Свистящий кнут исполосовал им лица и разорвал одежду. Сильная боль оживила их на несколько мгновений. Потом они упали на землю. Удары продолжали на них сыпаться, и они потеряли сознание.

Потом настала очередь полковника. Долгое время он выдерживал удары, не падая. Эта стойкость разозлила японца, который теперь бил изо всей силы. Когда же офицер в конце концов упал на колени, его лицо из-за кровавых шрамов нельзя было и узнать.

Трясущийся возница-филиппинец упал при первом же ударе. Он скорчился на земле. Кнут разорвал его рубаху и тело под ней. Лицо его было изувечено ударами, один глаз, закрытый, страшно раздулся. Когда японец-палач устал, он приказал филиппинцу убираться своей дорогой. Полковника, шатающегося и истекающего кровью, втолкнули обратно в колонну пленных.

Не знаю, что потом стало с этими солдатами. Я больше никогда их не видел. Еще через две мили мы вошли в Сан-Фернандо. Я прислушивался, ожидая выстрелов, но их не было. Может быть, их закололи штыками.

Солнце еще высоко стояло в небе, когда мы медленно вошли в Сан-Фернандо, город с 36 000 жителей. Там нас загнали на пустырь, огороженный колючей проволокой, похожий на тот, что был в Орани. Мы сели на землю рядами, а солнце продолжало нас поджаривать. Условия здесь были еще хуже.

Все это место было заполнено больными, умирающими и мертвыми американскими и филиппинскими солдатами. Они лежали в грязи, среди червей. Почти у всех была дизентерия. Малярия и лихорадка Денге свирепствовали здесь, не встречая никаких препятствий. Здесь были такие тропические болезни, которым я и названия не знал и никогда не видел раньше.

Самых тяжелых больных японцы стащили в полуразрушенное здание, где бросили на сгнивший пол. Многие из этих пленных уже умерли. Другие выглядели так, что явно не дотянули бы до утра.

Трупы лежали непогребенными очень долго.

После заката к нам зашли японские солдаты и провели поверку. Затем открылись ворота и появились кухонные рабочие с котлами риса. Мы вытащили свою посуду, снова отдав крышки тем, у кого ничего не было. Настроение у нас улучшилось. Мы наблюдали за тем, как японцы раздавали довольно большие порции пленным, оказавшимся ближе к воротам.

А потом, без всяких объяснений, котлы убрали и ворота закрыли. Это было повторение ужасного фарса в Баланге. Обман был тем более жесток, что к нынешнему дню мы голодали уже давно. В том состоянии помрачения рассудка, которое охватило нас всех, мы даже не сразу поняли, что случилось. А когда поняли, то у нас не было сил даже ругаться.

Мы убрали свою посуду и приготовились ко сну. Но у японцев было припасено для нас кое-что еще. Вдруг послышались крики и вопли, внутрь хлынула толпа японских солдат с примкнутыми штыками. Этими штыками они делали выпады в сторону ближайших пленных.

Те из нас, у кого еще оставались силы, вскочили на ноги по тревоге. Видимо, мы не выглядели достаточно напуганными. Японцы за оградой стали смеяться над теми, кто был внутри. Один солдат сделал сильный выпад и проткнул американскому пленному бедро.

Это напугало нескольких других пленных, которые в панике затоптали больных и умирающих на земле. Некоторые пленные споткнулись, упали и были затоптаны собственными товарищами. Японцы, смеясь, ретировались. В ту ночь мало удалось поспать. Запах едва можно было выносить. Сотни пленных не могли уснуть из-за крайней усталости. Здесь были бессвязные вопли безумцев. Стоны. Последние вздохи умирающих.

Утром 15 апреля 1942 года, на шестой день нашего испытания, японцы подняли нас с земли пинками и приказали выходить за ограду. Они даже и попытки не сделали дать нам воды и еды. В наших флягах вода кончилась несколько часов назад. Только грязь на донцах напоминала о том, что мы наполнили фляги в канаве у Гуагуа за день до того.

Пленных было достаточно, чтобы сформировать пять групп по 115 человек. Так мы и отправились к железной дороге в нескольких кварталах отсюда, где стояли пять старых, разбитых вагонов. Внутри с комфортом могло поместиться только пятьдесят человек. А нас впихнули туда 115, потом закрыли окна и двери снаружи.

Не было места, чтобы даже повернуться. Мы стояли тесно прижатые друг к другу, сесть было невозможно. Солнце поднималось все выше, вагоны накалялись. Было так жарко, что воздух, казалось, обжигал глотку.

Здесь была плохая вентиляция, только небольшие отверстия сбоку вагона, прикрытые щитками. Большинство пленных страдало от дизентерии. Вонь стояла неописуемая. Люди начали терять сознание. Они падали нам под ноги, лицами прямо в грязь на дне вагона.

После невыносимого стояния на одном месте вагон с толчком тронулся. Началась тряская езда. У большинства пленных началась тошнота и рвота, что ухудшило наши мучения в этой движущейся клетке. Поездка длилась больше трех часов. Позже я слышал о том, что многие умерли во время этой поездки. Я не знаю. Я был слишком измучен, чтобы замечать что-то в конце нашего путешествия.

Когда открылись двери, кто-то – не знаю точно, кто – сказал, что мы прибыли в Капас, город в провинции Тарлак, и что мы направляемся в лагерь О’Доннел, названный так по городу О’Доннел.

Когда пленные, спотыкаясь, выбирались на свет солнца, наш жалкий вид вызвал крики сочувствия у филиппинцев, которые стояли вдоль дороги. Разозленные японцы тут же утихомирили эти крики жалости грубыми угрозами.

Мы прошли еще несколько сотен ярдов от железной дороги до голой площадки с выжженной солнцем землей посреди тропической растительности. Здесь нас снова ждало испытание открытым солнцем. Воздух был неподвижен. Земля была так горяча, что невозможно было прикоснуться. Из-за жары мы покрылись коркой грязи.

Японцы окружили нас, чтобы препятствовать местным жителям, которые хотели дать нам воды и еды. Некоторые из них, однако, бросали свои дары через головы охранников, надеясь, что мы все же сможем ими воспользоваться. Потом они бросились бежать в чащу, преследуемые японцами.

Мы сидели на этой площадке около двух часов, пока охранники не велели нам подняться. Перед нами лежали семь миль пути до лагеря О’Доннел. Когда мы вереницей двинулись по узкой грязной дороге, которая вилась через джунгли, оказалось, что около четверти пленных никак не могут продолжить путь.

Мы ожидали, что слабых просто перебьют. Но вместо этого японские офицеры приказали самым сильным помогать слабым. Это было что-то новенькое. Сильных, однако, осталось весьма немного.

Мы с трудом шли дальше, благословляя добрых жителей Капаса. Понимая, что пленные пройдут именно тут, посреди кустов и высокой травы они тайно ставили кувшины с водой.

Японцы нашли много таких кувшинов и прямо на наших глазах опрокинули их на землю. Но некоторые они не заметили и кое-кто из нас наконец-то смог утолить жажду. Один худой офицер-американец заявил, что обязан жизнью добрым и предусмотрительным жителям Капаса.

Первый раз я смог хорошо рассмотреть лагерь О’Доннел с вершины холма где-то в миле от ворот. Я увидели беспорядочное скопище полуразрушенных зданий, окруженное колючей проволокой. Возле ограды стояли несколько вышек, на которых развевались японские флаги.

Я несколько раз окинул взглядом это мрачное и унылое место, и, право, в будущем я не мог дать более удачного определения. Я раздумывал, как долго я там пробуду; как долго смогу выдержать.

В то апрельское утро меня посетило предчувствие: сотни тех, кто войдет в лагерь, уже никогда оттуда не выйдет. А если бы я знал, что нас там ждет, то немедленно бы испустил дух.

Резкие команды японцев отвлекли меня от раздумий. Мы отправились дальше.
Subscribe

  • (no subject)

    И снова... Примечание автора: По одной из версий Толкина, Келебримбор был потомком Даэрона. В каноне надпись на вратах Мории сделана тенгваром.…

  • (no subject)

    Прогулка Артанис распахнула глаза, удивленная странным голубым светом за окном – не золото Лаурелин, не серебро Тельпериона… Ах да, она же не дома,…

  • Фанфик

    Жить в песне - Мастер… мастер Дернхельм! Вы не ранены? Кровь… на седле. Эовин стремительно обернулась на голос Мерри. И верно! На седле было…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments