Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Часть 2

Например, когда я рассказал Драггану, о том, как Птица заставил меня держать деревянную балку, он спросил:

- А кто еще это видел?

Большинство моих товарищей уже умерли, но Драгган добрался до Тома Уэйда в Англии, а Уэйд дал ему свою книгу, «Пленник японцев», в которой была записана та самая история!

Я также сказал Драггану:

- Вся моя жизнь посвящена служению Господу. Если вы хотите, чтобы все было правдиво, вы должны рассказать о моем обращении.

- Без этого истории вообще не будет, - тут же ответил он. – Мы построим все на теме прощения.

Я вздохнул с облегчением.

- Кроме моего обращения, - сказал я, - я хотел бы, чтобы вы показали фотографию Билла Грэма для подтверждения истории. Когда люди слышат имя Билла Грэма, они думают об одном: проповеди.

- Будь по-вашему, - ответил он и обо всем позаботился.

Базируясь на моих материалах и тех доказательствах, что собрал Драгган, Си-би-эс дало пять минут эфира. Потом еще пять минут. Огромная удача. После всего, через что я прошел, казалось, лучше и не бывает.

Но я ошибался.

Телефон зазвонил, когда я отвечал на письма в своем офисе при церкви. Звонил Драгган из Токио, куда он поехал за доказательствами моей истории и поснимать видеоматериал.

- Вы сидите? – спросил он.

- Да.

- Тогда держитесь за стул.

Я вцепился в край сиденья.

- Окей. Что случилось?

- Мы нашли Птицу, - сказал Драгган. – Он жив.

Когда я снова мог говорить, то выдавил только:

- Что?!

- Да, мы нашли его. Он разбогател на бизнесе по страхованию жизни, а теперь отошел от дел. Мы собираемся попытаться взять у него интервью.

- Правда?

- Вы хотите с ним увидеться?

- Конечно.

Повесив трубку, я мысленно вернулся к последней неделе в Лагере 4-В. Птица исчез за два дня до того, как мы узнали о конце войны, и с тех пор его никто не видел. Даже его мать, когда ее допрашивали, заявила, что семья не имеет от него известий. Она даже выстроила часовню для поминания сына, и мы уверились, что Ватанабе умер.

Драгган каким-то образом нашел его, позвонил Птице домой, поговорил с его женой и спросил об интервью. Она ответила, что муж болен. Через пару дней он снова позвонил, и на этот раз она сказала, что муж уехал.

Драгган и его команда (в нее входил ветеран-журналист Си-би-эс, Боб Саймон, спонсировавший поездку) решили скрыться и проследить за домом. Они увидели, как Ватанабе совершал длинные прогулки, и решили снять его с другой стороны улицы, а еще одну камеру спрятать кому-нибудь в шляпу, просто на всякий случай. Когда Птица вышел, они подошли к нему и через переводчика спросили, не он ли – Ватанабе.

- Да, меня зовут Мацухиро Ватанабе, - ответил он.

После обычных формальностей он согласился на разговор.

- Когда вы были надзирателем в Омори, знали ли вы человека по имени Том Хенлинг Уэйд? – спросил Саймон.

- Нет, не помню такого. Пленных было много.

Вот уж не знаю, как это он не вспомнил. Уэйд говорил по-японски и часто переводил для нас.

- Нет, не помню Уадо, - повторил Птица.

- А помните Луиса Замперини?

- А, Замперини-ка. Оримпи-ка*. Хорошо его помню. Хороший заключенный.
*Олимпиец. Ватанабе не произносит звук «л», отсутствующий в японском языке (прим. перев.)

- Вы бы хотели с ним увидеться?

К моему удивлению, Птица согласился.

Они также разрешили загадку, где Ватанабе пребывал после войны. Он сказал, что скрылся в горной хижине в горах Нагано, в которых почти никто не бывал до того, как эти места стали лыжным курортом. Он оставался там семь или восемь лет, до общей амнистии. Не знаю, как он там выжил без людей и припасов. Вся эта история только подтвердила мои подозрения, что его семья знала, где он находится. Как он нашел эту горную хижину? У них были деньги, возможно, это была их хижина. Кроме того, какой человек семь лет не даст знать матери, где он?

Посреди этого не то интервью, не то допроса из дома вышли сын и внук Ватанабе и обнаружили, что происходит. Они услышали вопрос Боба Саймона:

- Тогда если [Замперини] был таким хорошим заключенным, за что же вы его так жестоко избивали?

Ватанабе плохо знал английский, но это он понял.

- Он так сказал?

- Замперини и другие заключенные вспоминают, что обычно вы вели себя более жестоко, чем остальные охранники, - сказал Саймон. – Как вы это объясните?

- В европейской культуре считается, что бить человека руками и ногами очень, очень жестоко, - объяснил Птица. – Однако в концентрационном лагере бывают ситуации, когда избиения необходимы. Мне не отдавали таких приказов, но из-за моих личных чувств… я обращался с пленными, как с врагами Японии. Я хорошо знал Замперини. Если он говорит, что Ватанабе его бил, значит, так оно и было, но учтите мои личные чувства в то время.

- А когда вы были в Омори, как утверждает Том Хенлинг Уэйд, - продолжал Саймон, и он вспомнил и пряжку ремня, и другие свидетельства Уэйда и Фрэнка Тинкера.

Птица ничего не отрицал.

Семья Ватанабе, однако, была очень удивлена. Они не знали, что Птица был во время войны лагерным охранником, и пришли в ужас, когда услышали, как старик пытается найти слова для ответа. Сын и внук, наверное, были хорошими людьми. Можете себе представить их шок.

- Хватит! – закричали они. А сын Ватанабе добавил: - Вам нельзя больше разговаривать с отцом. Уходите и не возвращайтесь.

Не могу их за это винить. Любой сын, прав его отец или нет, встанет на его сторону. Возможно, Птица пожалел о согласии на интервью, еще и потому, что это приоткрыло его прошлое перед семьей: он был худшим из всех охранников, за его поимку обещали награду, его искал генерал МакАртур; он был военным преступником класса А, двадцать третьим из сорока разыскиваемых, а это означало смертный приговор. Это было тяжело выдержать.

Драгган перестал снимать, но спросил Ватанабе, встретится ли он со мной. И он снова сказал «да».

Драгган попытался снова устроить встречу, но сын был категорически против. «Мистер Замперини, наверное, ждет, что отец поклонится ему и попросит прощения».

Когда я это услышал, то сказал:

- Нет. Я не собираюсь просить, чтобы он просил прощения. Я уже простил его.

Драгган снова позвонил, но сын Ватанабе и говорить с ним не стал. Драгган сказал мне:

- Очень хотелось бы снять вас вместе, но единственный способ – подстеречь его снова, когда он выйдет из дома на прогулку.

- Нет, я не могу так сделать, - сказал я. – Это не по мне. Не хочу подкрадываться, как вор.

Драгган согласился.

- Вы правы. Это плохо для вас и плохо для нашего сюжета.

Конечно, я думал, что бы я сказал или сделал, если бы был рядом с тем домом и Ватанабе вышел бы на прогулку. Наверное, я бы сказал: «Мистер Ватанабе? Я Луис Замперини». Не думаю, что случилась бы ссора; мы бы просто постояли и поболтали. Я бы предложил пообедать. Я бы расспросил его о семье, детях, внуках, жене. Чем они занимаются. И это все. Если бы разговор коснулся войны, я бы сказал, что сожалею, что она случилась. Сам бы я не стал об этом говорить, не стал бы его обвинять. Тот, кто простил, никогда не сует прошлое в нос собеседнику. Когда вы прощаете, то ведете себя как будто ничего плохого не было. Настоящее прощение – полное и окончательное.

Когда Драгган нашел Птицу, Си-би-эс выделило ему сорок минут эфира и дала, фактически, карт-бланш. Драгган потратил время и деньги с пользой. Он даже сбросил в океан спасательный плот с вертолета и снимал его, пока плот не превратился в точку на гребне волны.

Он также решил сохранить сюжет в тайне до самого эфира, который (когда Си-би-эс поняла, что у Драггана настоящий сенсационный материал) был запланирован к показу в последний день, перед церемонией закрытия.

Драггану было нужно снять меня бегущим с Олимпийским огнем. Но сначала я встретился с мэром Джоэцу, который разрешил этот пробег, с людьми, устроившими Парк Мира, которые сказали, что попытаются свести меня с Птицей.

Мэр спросил:

- А было что-нибудь хорошее для вас в этих двух с половиной годах плена?

- Да, - ответил я. – Это подготовило меня к пятидесяти трем годам брака.

Он разразился хохотом. Я было попытался рассказать ему о моем обращении, но он мало что понял. В Библии говорится, что для тех, кто любит Господа, все оборачивается к лучшему. Если бы не Птица, я никогда бы не обратился. Моя жизнь не изменилась бы. Но моя ненависть к нему почти привели меня к самоуничтожению, и когда весь мир вокруг меня рушился, я как будто оказался вновь на спасательном плоту – у меня был только один выход. Как я уже сказал, все смотрят вверх.

На следующее утро, около восьми часов, мэр сказал мне:

- Добро пожаловать в Джоэцу, теперь совсем с другой целью, - и зажег мой факел.

На мне был хороший беговой костюм, сине-красно-белый, с длинными штанами и курткой с длинными рукавами. Было холодно.

Пока я бежал с высоко поднятым символом интернационального спортивного братства, я продолжал думать о лагере 4-В и войне, о контрасте моей жизни тогда и сейчас. Тогда меня били почти каждый день и вокруг меня умирали люди. Теперь я бежал по дороге, вдоль которой стояли тысячи людей, дети и внуки военного поколения, ликующие и улыбающиеся. Тогда я ненавидел японцев и жаждал мести. Теперь я думал о Птице без тяжести и горечи в сердце. Я простил и, что еще лучше, понял, что дало мне прощение. Прощать себя и других – вот что я делаю всю жизнь.

Люди назвали меня Счастливчик Луи, и я знаю, что это правда.

Любовь и доброта окружающих в этом путешествии в Японию была просто невероятной. Я всегда с удивлением воспринимал, что на меня смотрят как на знаменитость, но это отличалось от того, что было прежде. Я научился жить со своей «славой» и испытывать удовольствие от узнавания на улице. По этой причине я когда-то стал выигрывать гонки; мне хотелось, чтобы меня узнавали не за хулиганские выходки и преступления. Я всегда зависел от мнения окружающих, я знаю это. Мои одноклассники болели за меня, когда я думал, что они даже не знают моего имени, это пришпоривало меня, когда, казалось, не оставалось больше сил, я делал финальный рывок и заканчивал гонку.

Я всегда заканчивал гонку.

Олимпийский дух – это ветер. Мы не видим, как он зарождается и приходит, но мы слышим его голос и чувствуем мощь его присутствия, и мы наслаждаемся его результатами. И потом он становится лишь воспоминанием, лишь эхом Дней Славы.

В Нагано я не делал записей.

На этот раз мне это было не нужно.

После всего, чего я достиг, трудно было и представить, чем хорошим меня можно было удивить. Но все же, когда 10 апреля 2001 года мой самолет с Гавайев в Манилу приземлился на промежуточную остановку для дозаправки на Кваджалейне, дрожь прошла у меня по спине и было сложно контролировать чувства.

Хотя я простил японцев давным-давно, даже одно название – Кваджалейн – звучало для меня как имя того, кто убил всю мою семью. Мысль о возвращении в это адское местечко, даже через пятьдесят восемь лет, была почти невыносимой. И неважно, что остров уже давно не был тем Кваджалейном, что я помнил, тем местом, где со мной обращались будто с подвальной крысой, где я провел самые ужасные дни своей жизни.

Надо сказать, Кваджалейн и сейчас – вовсе не туристическое местечко. Поскольку этот остров площадью семь квадратных миль расположен на несколько градусов севернее экватора, в пятидесяти милях на восток от Гуама, то на нем расположена наша армейская база с устройствами для перехвата ракет, часть оборонительной программы «Звездные войны». Огромные антенны-тарелки следят за небом, и на большую часть острова доступ строго запрещен. Только те пассажиры, что работают здесь, имеют право вообще покидать самолет.

Только для меня сделали исключение. И хотя я ненавидел это место, теперь я прибыл сюда по собственной воле.

За несколько месяцев до поездки женщина, посещавшая мою церковь, рассказала мне, что ее сестра работает на Кваджалейне. Когда она прибыла в Лос-Анджелес погостить у родственников, она посмотрела фильм обо мне на канала Си-би-эс «48 часов» и узнала, что я побывал в плену на этом острове. Сестра той женщины оставила мне журнал Кваджалейна и свой телефонный номер. Я позвонил, и она рассказала, что показала запись своим друзьям на острове и все были очень впечатлены. Полковник – командир базы пригласил меня сказать речь на День Ветеранов. Мне не хотелось туда ехать, но Синтия посоветовала согласиться и сама пожелала тоже поехать. Как и обычно, ее совет был мудрым.

Мы планировали поездку на ноябрь 2000. Но, к несчастью, Синтия проиграла свою борьбу с раком. Я отказался от путешествия, а спустя несколько месяцев она умерла. Все, кто любил ее – а таковыми были все, кто ее знал – пришли с ней попрощаться. Это был прекрасный день с прекрасными словами о Синтии, говорили ли их во всеуслышание или мне лично. Я очень по ней тоскую, но верю, что мы еще встретимся.

Служащие аэродрома подкатили высокий трап к двери, и пилот сказал через интерком:

- Мистер Замперини покидает самолет последним.

Сисси – она была со мной вместо Синтии – улыбнулась и сказала:

- Папа. Они готовятся встречать тебя.

Я вышел из самолета и остановился на верхней площадке. Погода стояла прекрасная. Приятный пассат развевал американский флаг. Вдали виднелись дома и другие здания. Кто-то взял мой багаж. По полю маршировал военный оркестр. Командующий и его помощник стояли по стойке смирно, будто я был королевской особой. Внезапно я почувствовал смущение. Настоящий страх. Я сложил руки на груди и подумал: мне восемьдесят четыре. Я давным-давно простил японцев за зло, что они причинили мне, не только на Кваджалейне, но и вообще за всю войну. Но я никогда не хотел возвращаться в это место и вот я здесь. Не слишком ли поздно для меня? Смогу ли я отряхнуть прах прошлого и посмотреть на Кваджалейн иными глазами?

Проигнорировав поручни – и свой возраст – я быстро и твердо сошел вниз. Я знал, что должен это сделать.

Я быстро пошел по взлетному полю. Полковник отдал мне честь и пожал руку, потом проводил меня и Сисси в номер и подарил книгу о Кваджалейне.

- Это наш подарок вам, - сказал он.

Я поблагодарил его и вытащил из сумки бутылку французского шампанского. В полете четыремстам пассажирам предложили ответить на вопрос: «Если скорость нашего самолета – такая-то, а скорость встречного ветра – такая-то, то как долго мы будем лететь?» Легко. Я написал ответ: два часа двадцать восемь минут. Через полчаса объявили: «Французское шампанское выиграл пассажир на месте 41-Е».

Я даже не обратил внимания, но Сисси воскликнула:

- Папа, ты выиграл шампанское!

Стюардесса принесла мне бутылку, завернутую в белую хлопчатобумажную салфетку. Я сунул ее в сумку и забыл до встречи с полковником.

- Вот, - сказал я полковнику. – Я выиграл это в полете. Мой подарок вам.

Они оставили нас на пару часов одних, передохнуть. В моей комнате была мебель из вишневого дерева, прекрасно отполированная. Огромный телевизор. Лучше, чем в Хилтоне. Я лежал на мягкой, удобной кровати и думал о камере на Кваджалейне, в которую меня когда-то бросили. А теперь я был на седьмом небе. Это был мой счастливейший час. Единственное, о чем я грустил, это о Синтии.

Я соглашался на все, что предлагал нам Престон, начальник протокола. Хотите поиграть в гольф? Отличная идея! Вы можете встать в пять тридцать? Конечно! Там был и бейсбол. Много чего было. Они нашли старую карту острова, еще до бомбежек, сложили ее воедино и заламинировали. Престон спросил, могу ли я найти мою старую тюрьму. Я вспомнил, как меня вывели из катера с завязанными глазами, как я ехал на грузовике, который повернул вправо. Я указал на то место, где, как я думал, провел когда-то сорок три дня, и Престон отвел меня туда. Ничего не сохранилось, конечно. Гладко заасфальтированная дорога. Деревья, дома, жители с семьями.

Да и и для меня уже не осталось ничего прежнего. Меня приветствовали, чествовали, любили, хорошо кормили.

Большинство рабочих жили на Кваджалейне, но многие работали на Рой-Намур, другом острове этого атолла, в получасе лета отсюда. Там все еще стояли старые японские бункеры с аккуратно постриженными газонами вокруг. Чтобы обойти их, требуется два часа. Мы видели одно здание, нетронутое снарядами, с тюремными решетками на окнах. Местные туземцы клянутся, что за этими решетками видели высокую стройную женщину со светлыми волосами в комбинезоне как раз в то время, когда пропала Амелия Эрхарт*. Старики уверяют, что никогда не слышали об Амелии Эрхарт, но там была женщина, подходящая под ее описание.
* Амелия Эрхарт – американская писательница, женщина-пилот. Стала первой женщиной, перелетевшей через Атлантический океан (1928 год). В 1937 году поставила перед собой цель совершить кругосветный перелет, но самолет, который вела Эрхарт (с ней летел штурман Фред Нунан), пропал над Тихим океаном по пути на остров Хауленд. Масштабные поиски ничего не дали, не нашли ни Эрхарт с Нунаном, ни их тела, ни самолет. Было выдвинуто несколько версий, по самой распространенной, Нунан ошибся в счислении и промахнулся мимо острова, у самолета Эрхарт кончилось горючее, и он потерпел крушение над морем, а экипаж погиб. По другой версии Эрхарт и Нунан приземлились или смогли добраться до земли, но умерли на необитаемом острове. Наконец, по третьей версии они попали в руки японцев, которые сначала держали их в тюрьме, а потом казнили. Есть свидетели, что их видели в тюрьме на острове Сайпан. В 2013 году объявили, что у атолла Никуамароро под водой нашли останки самолета, подходящие под описание самолета Эрхарт. Также на острове найдены части скелета, который мог принадлежать женщине, похожей на Эрхарт, и некоторые вещи американского производства, в частности обрывки летной куртки (прим. перев.).

Если радость от моего прибытия была одним сюрпризом, то другим сюрпризом была печаль от расставания. Было так трудно попрощаться с этими людьми! Они были такими гостеприимными, такими чудесными. Они столько для нас делали. Каждый вечер одна из семей приглашала нас отобедать. Там нам предлагали сказать тост за бокалом вина, а за этим следовало великолепное угощение. И все гости были само очарование.

Кваджалейн походил на рай на земле. Все ездили на велосипедах. Никто не спешил. Когда я вернулся в Лос-Анджелес, то подумал: «А хотел бы я вернуться?» Когда мы вырулили на автостраду и в бешеном потоке машин мчались к дому, я уже знал ответ.

Три дня спустя мне позвонил Престон. «Люди здесь полюбили вас и вашу дочь». Он рассказал, что когда мы должны были уезжать, он пошел к полковнику и сказал: - «Я работаю здесь четырнадцать лет. Когда сюда кто-нибудь приезжал, я не мог дождаться его отъезда. Но если бы это зависело от меня, то Луи и Сисси остались бы здесь навсегда».

Я не думал, что вернусь туда, но на следующий день я разговаривал с человеком с аэродрома Хикем на Оаху.

- Меня зовут Тим Майлз, - сказал он. – Я служу в армии. У нас тут несколько антропологов. Мы летали на Макин, раскопали там могилы пятнадцати морпехов и взяли пробы ДНК. А теперь мы отправляеся на Кваджалейн.

- Я четыре дня как прилетел с Кваджалейна, - сказал я.

- Что?!

У Майлза была запись разговора с одним туземцем с Кваджалейна, в которой он сказал: «Да, тут было девять морпехов. Они были казнены. Я видел, как одного из них казнили и похоронили».

Его спросили: «А как вы узнали, что это были морпехи?»

«Они все были белыми», - ответил он.

Майлз хотел найти останки людей, чьи имена были вырезаны на стене моей камеры.

Мне позвонили из Вашингтона и задали похожий вопрос: «А как вы узнали, что девять морпехов были на том острове?»

Я сказал: «Могу только повторить то, что написал в первом рапорте».

- А имена были написаны карандашом или нацарапаны?

- Их нацарапали чем-то острым, - ответил я.

- Что с ними случилось?

Я пересказал ему то, что мне говорил туземец в 1943:

- Их всех обезглавили, двое охранников, самурайская казнь.

У вас сохранились их имена? - спросил он.

Я ответил:

- Я смотрел на них каждый день и хорошо запомнил. Но потом мне не было нужды их вспоминать, так что теперь я не могу вспомнить: были это имена или фамилии. Вроде бы, это были фамилии, но после того я их ни разу не вспоминал. В конце концов, я только объяснил, почему морпехи там оказались. Но у меня есть мысль. У вас же существует список двадцати четырех пропавших морпехов. Вы откопали пятнадцать из них на острове Макин, так что уберите эти имена и будет понятно, кто это.

- Да, но кроме них были еще другие пропавшие. Двое парней на плоту; в них около Макина стрелял самолет на бреющем полете. Один умер от ран, другой упал в воду и его сожрали акулы. Так что мы так ничего и не знаем.

Опираясь на показания туземца, Тим Майлз решил, что знает, где есть высокий шанс найти могилы морпехов. Он хотел взять с собой команду, чтобы выкопать их и хотел, чтобы я был там, когда он это сделает.

В начале 2002 года я полетел на раскопки на Кваджалейн в составе команды «Нэшнл Джиографик». Я пробыл там неделю, но должен был покинуть остров до того, как они нашли что-нибудь кроме остатков амуниции, оружия, костей японцев и туземцев. Никаких морпехов.

И, насколько я знаю, они так и не нашли останков хоть одного американца. Если бы нашли, то, с одной стороны, я бы хотел при этом присутствовать, а с другой – нет. Я прожил уже долгую жизнь, но, думаю, вполне обойдусь без того, чтобы смотреть на братскую могилу, которая едва не стала местом моего последнего упокоения.

Я никогда не встречался с генералом МакАртуром, но, отдавая ему должное уважение, я не согласен с его словами: «Старые солдаты не умирают, они просто уходят вдаль»*. Уходят вдаль? Вы можете прямо сейчас рассчитать свою жизнь до последней минуты. Я учу подростков тому, что вы ничего не будете представлять из себя, если не научитесь ставить цели и стремиться к ним. Вы должны хорошенько покопаться в себе и понять, готовы ли на жертвы. Может быть, ваши мечты – не то, что вам нужно, но вы никогда не узнаете, если не попытаетесь их достичь. В любом случае, вы найдете много ценного по дороге, потому что вы всегда идете вперед, одолевая проблемы – или, как я их называю, вызовы. Первый важный вызов моя жизнь бросила мне, когда я, будучи ребенком, решил из подростка-хулигана стать профессиональным спортсменом. Другой вызов – сорок семь дней на плоту после крушения самолета, а потом – выживание в концлагере. Лучший способ выдержать любой вызов – быть готовым к нему. Всякий спортсмен желает выиграть, но на плоту, на войне ты должен выиграть. Мне везло, кроме того, я был готов – и я победил.
*МакАртур в своей речи при уходе в отставку процитировал слова из песни времен Первой мировой войны «Старые солдаты не умирают, они просто уходят вдаль» (прим. перев.).

И я живу, извлекая уроки из моего опыта – позитивные и негативные, и стараясь склонить других людей к добру. Я никогда не думал о себе, как о герое, скорее, как об удачливом выживальщике, так что в своих отношениях с людьми я руководствуюсь словами: «Кому много дано, с того много и спросится». Господь был ко мне так милостив. Поначалу я не знал, что могу предложить взамен, но когда понял, как могу повлиять на людей и насколько люди могут быть отзывчивы, что я мог еще делать? Нет лучших слов благодарности, чем: «Вы очень помогли мне».

Господь много мне дал. И Он ожидает от меня многого.

КОНЕЦ



Вот и вся история... Еще раз говорю, что это настолько удивительная жизнь и настолько удивительная история, что если бы она не произошла на самом деле, ее стоило бы придумать. Но это было на самом деле. И это очень вдохновляет.

Спасибо тем, кто читал!

Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • (no subject)

    Прочитала про Гитлера и Габсбургов, весьма интересно. Не подозревала, что у них были такие запутанные взаимоотношения... Детей эрцгерцога…

  • (no subject)

    Знаете, я ни разу не поклонник BLM, мне не нравятся все эти движухи с "покаянием", но вот это вот - какая-то отвратительная пакость и дикость.…

  • Киплинг и "Звездные войны"

    Как связан Киплинг и фильм «Звездные войны»? Через одно рукопожатие. Есть у Киплинга одно стихотворение, хорошее (как большинство его стихов), про…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments