Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Часть 1

Глава 14

Прощение

После моего первого выступления в Модесто предложения посыпались будто из рога изобилия. Я понял, что мой путь – из юного хулигана в олимпийца, из военнопленного в алкоголика, от кошмаров к вере – мое выступление – увлекало людей, они думали: «И что же было дальше?», так что я решил, что приглашения – это доказательство Божьего плана и возможность проверить крепость моей новой веры путем следования ему.

Я постоянно ездил выступать, иногда ехал поездом или летел. Синтия и Сисси чаще всего сопровождали меня. Когда приглашают выступить, обычно возмещают все расходы да еще выплачивают гонорар. Бог знал мои нужды и послал мне возможность их удовлетворить. И я аккуратно возвращал десять процентов церкви.

Однажды вечером, после выступления в маленькой церкви Бёрбанка, за самой последней скамьей я увидел стоящего Гарри Рида, моего старого приятеля.
- Я проходил мимо и решил зайти посмотреть, зачем тут собралась толпа, - сказал он.

Его приход сильно меня удивил и не только потому, что мой старый университетский друг решил из всех мест зайти именно в церковь. Восемь месяцев назад Гарри отправился в корабельный круиз на Гавайи. Я и не знал, что он вернулся в город.

- Я отвезу тебя домой, - сказал он.

По дороге в Голливуд он рассказывал о своем путешествии на острова.

- Я пытался зафрахтовать яхту, но ни одной свободной не было, так что у меня там была пропасть свободного времени. Я провел его весело: вечеринки, хорошенькие девушки, выпивка – ну, ты знаешь, как обычно.

Я знал. Но Гарри говорил не радостно, а как-то озадаченно.

- Знаешь, Луи, хотя там были веселые вечеринки, да и пейзажи красивые, мне было скучно. Я не был… счастлив. Что-то тут было неправильно, но я не могу понять, что.

Я могу бы ему сказать, что, но я лишь ответил на несколько его вопросов о моей новой жизни и понадеялся, что он верно понял послание. К тому же, я не понял по его виду, произвела ли моя речь впечатление на него или внушила отвращение, и вообще, слышал ли он что-нибудь.

Через неделю Гарри пошел на другое собрание – не мое – и когда проповедник призвал всех принять Христа, он выступил вперед. Позже он сказал мне:

- Не знаю, Луи. Я неплохо тебя изучил и просто так не поверил бы, что ты настолько изменился. Но я видел тебя и это на меня повлияло.

Гарри начал новую жизнь. Он отправился на побережье, где у него были дома для сдачи в аренду, и мы иногда встречались. Он женился на красивой манекенщице и попросил меня научить их с женой правильно бегать, чтобы они оставались в форме. Через много лет Гарри заболел раком почек. Когда ему оставались неделя или две до конца, я поехал навестить его и мы вместе помолились.

Одно из главных установлений гласит: мы можем проповедовать слово Божье любому, но ни Бог, ни Библия ничего не говорит о том, что нужно заталкивать его людям в глотку. Если ты подошел к двери, а тебя отказались пустить, следует отряхнуть прах с ног своих и отправиться дальше, а не пытаться выбить дверь. Раньше, когда блаженные последователи Иисуса бродили по Голливудскому бульвару и хватали за рукава прохожих, они оказали, как я считаю, плохую услугу христианству. Я верю в то, что сказано в Библии: много званых, мало избранных. Это одна из проблем современного мира: у нас слишком много твердолобых фанатиков. В их глазах вспыхивает ненависть, когда кто-то не соглашается с каждым их словом. Некоторые из них прибегают к опасным способам, даже к насилию, чтобы распространить свою веру. Я встречал много людей, отринувших Христа, часто это были люди, которые пытались распространять Слово, и приходили в безумную ярость, когда им не удавалось обратить собеседника, как будто они вели счет обращенным подобно спортивному матчу.

В начале я тоже боролся с собой, когда слишком рьяно пытался проповедовать Слово и иногда это выходило за рамки. Но после нескольких обескураживающих, не приносящих результата, случаев я, наконец, понял: Библия говорит, что нельзя обратить всех. Все, что ты можешь сделать – посадить семя и поливать его, а уж Господь позаботится о росте по Своей воле.

В середине 1950 года я посетил юбилейную христианскую встречу в Винона-Лейк, Индиана. Каждый вечер я стоял на земляном полу и с восторгом прислушивался к сообщениям миссионеров и евангелистов изо всех уголков мира.

Только когда заговорил Боб Пирс, который основал компанию «Ворлд Вижн»* и только что вернулся с Востока, я встрепенулся. Боб стал военным корреспондентом и вел радиопрограмму, которая освещала проблемы Японии и других стран Азии.

- Почему, - спросил он в своей обычной напористой манере, - миссионеры не едут в Японию? У вас запланировано много поездок в Европу, - я был участником одной из них и должен был уехать меньше чем через сутки, - но только одна – на Восток! Нам нужно больше.

Пирс был очень разочарован таким положением дел, и я никак не мог отделаться от мысли, что он обращается прямо ко мне. Так оно было или нет, звучало это разумно; если уж кому и ехать в Японию, то мне. Не то чтобы кто-то спрашивал – а если бы и спросил, я точно знал, что не хочу ехать.

Несколько лет назад я четко сказал это в интервью журналу «Тайм»: «Я лучше умру, чем вернусь в эту страну». Я не мог бы вынести пребывания в Японии. Военные воспоминания – например, как мы поливали картошку и морковку удобрением из наших же экскрементов, а потом ели то, что вырастало – только одно это воспоминание делало мысль о путешествии туда отвратительной.

В Японии бедность – это все еще норма жизни. Я бы хотел вести миссионерскую работу там, где все окружающее похоже на Америку, на нашу демократию. У меня были друзья по всей Европе и я знал, что хорошо проведу там время. Если бы я не стал христианином, я бы, может, и вернулся в Японию, чтобы найти Птицу, если он жив, и заставить его заплатить за то, что он со мной сделал, но с тех пор, как я простил их всех, эта страна больше не была мне интересна. По крайней мере, я уверял самого себя в этом.

Когда Пирс закончил речь, я выскользнул наружу прежде, чем кто-то заговорил со мной. Но, шагая в свою комнату в отеле, я не мог избавиться от мысли, что пока я снова не встречусь с японцми и не увижу в их глазах отражение своей новой жизни, я так никогда и не буду уверен в том, что смог отпустить прошлое. Так я и пришел к мысли, что, может быть, я должен встретиться лицом к лицу с моими бывшими тюремщиками, которые теперь пребывали в тюрьме Сугамо, и простить их. Только тогда я завершу свое перерождение.

В холле я встретил несколько друзей, которые хотели вместе помолиться. Когда настал мой черед, я сказал:

- Господи, у меня появилась ужасная мысль, что я должен вернуться в Японию, но я не уверен. Сердце мое пылает.

Затем я разумно решил возложить решение на кого-то еще:

- Я еще новообращенный христианин, Господи, и нуждаюсь в хорошем пинке в нужную сторону, дабы понять Твою волю.

Другими словами: дай мне ясный знак – и быстро – иначе я отправлюсь в Европу, как и планировал.

По дороге в свою комнату я вошел в конференц-зал, который до того был пуст. И меня остановил молодой священник, совсем незнакомый.

- Меня зовут Эрик Фолсом, - представился он. – Я евангелист из Туксона. Я слышал вашу речь. Может, вы выступите в моей церкви?

- Конечно, - ответил я, подавая ему визитку. – Напишите мне, когда вернетесь, и дайте знать, когда вам будет удобно, тогда все и обсудим.

- И еще, - сказал он, - вы слышали этот призыв в Японию?

- Да. Но я спешу к себе в комнату и…

- Я весь задрожал, когда услышал эту речь Боба Пирса.

- Я тоже. Но я собираюсь лечь спать…

Фолсом взял меня за руку.

- Минутку, Луи.

- В чем дело?

- Пока мы говорили, Господь внушил мне, что я должен дать вам пятьсот долларов на путешествие в Японию.

Я не знал, то ли обнять его, то ли ударить, но не мог не признать: я просил Бога дать мне знак и Он его дал. Фолсом объяснил, что сейчас при нем нет такой суммы, но он обещал прислать деньги мне в Калифорнию, когда вернется домой. (Позже я узнал, что он вернулся к себе в Аризону и продал машину!)

Меньше чем через час группа из шести поющих гимны вместе людей постучала в дверь моего номера. Один из них сказал:

- Мы слышали призыв отправиться в Японию и будет разумно, если туда направитесь именно вы. Мы решили отдать вам наши десять процентов.

Вот и еще один знак. Перед тем, как лечь спать, я написал Синтии и Сисси:

«Мои скучающие крошки,

Ваш папа сейчас как в тумане. Столько всякого случилось, что я все время нервничаю. Я молился, чтобы Господь направил меня, куда ехать миссионером, потому что все пути были открыты для меня. Сегодня вечером я получил точное указание. Господь и в самом деле здесь.

Синтия, Господь охраняет меня, чтобы и мне, и тебе было хорошо. Наша главная задача – выполнять волю Господа, и я думаю, что обретение своего дома – это часть Господней воли. Помолись за Японию, детскую программу, которую показывают по телевидению, и наш дом.

Единственный самолет, на котором я могу прилететь, садится в Лос-Анджелесе на десять минут в 11:30 в воскресенье вчером, затем вылетает во Фриско. Я попытаюсь позвонить тебе из терминала Локхид во время этой посадки. Очень постараюсь быть дома во вторник вечером. Думаю, я не успею к стоматологу, поэтому перезвони ему и назначь другое время как-нибудь утром.

Целую твои маленькие холодные ножки. Твой на службе у Господа, с любовью, Луи».

В Лос-Анджелесе вице-президент интернационального общества «Молодежь за Христа» сказал, что полностью профинансирует мою поездку в Японию и предложил мне поехать в тур вдоль Западного побережья. Я также стал директором программы по исправлению юных правонарушителей. В штате Вашингтон я встретил группу молодых евангелистов, собирающихся на Восток, и мы договорились путешествовать вместе по меньшей мере два месяца. Они тоже дали мне денег.

Мои друзья-нехристиане сказали: «О, я бы так не смог. Это требует большой смелости». А христиане поняли. По крайней мере, в этот раз никто не посчитал это пиаром.

Я вылетел на Гавайи на одномоторном легком самолете Северо-западных авиалиний, там переночевал, а затем полетел на Уэйк. Когда-то я бомбил Уэйк и знал его до последнего уголка и трещины, но никогда не ступал на его землю. Во время путешествия я терзался мыслями о возвращении и большей частью сожалел о своем решении. Я все еще не примирился с тем, что там со мной произошло. Но мои сомнения не имели значения. Это путешествие было выполнением воли Господа и я это знал. Господь не обещал, что мы будем счастливы, выполняя Его волю, Он только говорит, что мы должны быть послушны Ему и тогда наступит радость.

И сейчас, я должен был принять это – и все остальное – на веру.

Я вышел из самолета в ничем не примечательном аэропорту Токио холодным серым октябрьским днем 1950-го года и тут же вспомнил сотни похожих дней, когда я был в лагере, не зная, сколько еще мне суждено прожить. И я снова спросил себя: «Что я тут делаю?» Я знал ответ. Но он мне не нравился.

Я отделался от таможенных документов, встретил людей, которые заведовали здешней миссией и моего переводчика. В терминале меня остановила группа журналистов из токийского бюро магазина «Лайф». Они узнали, что я собираюсь посетить тюрьму Сугамо, где содержались многие люди, которые меня охраняли и дурно со мной обращались – вместе с другими военными преступниками. Журналисты хотели попасть в тюрьму и написать статью, но им отказали. Услышав их рассказ, я и сам не знал, смогу ли туда войти, но я обещал поговорить со священником в армейском Главном Штабе и о них, и о себе, а потом известить их о результате.

По пути в Токио я сразу же увидел, как изменился город. Там, где я помнил обгоревшие остовы зданий и несчастных голодных людей, теперь быстро рос мегаполис, с широкими бульварами и энергичными деловыми жителями. Я увидел огромные магазины со стеклянными витринами, полными огромных дайконов, кусков мяса и банок с разноцветными сладостями. Уличные торговцы толкали тележки. В маленьких лавках продавали бумагу и чай. Новые заводы возвышались рядом с разрушенными бомбами старыми, сонмы маленьких домишек покрывали те районы, которые В-29 превратили некогда в пылающие угли. Город излучал надежду, а не ненависть. И мне хотелось чувствовать то же, и я пристально искал в своей душе следы горечи и злобы, особенно когда думал о тех, кто избивал меня кулаками или делал еще нечто худшее.

Мой список дел был полон. Разные христианские организации устраивали собрания и публичные проповеди. Военные капелланы просили меня посетить их первые выступления. Университеты и общественные движения устраивали лекции. Газеты печатали статьи о моем прибытии и выступлениях.

Мне надо было только хорошо распорядиться деньгами. После покупки билета на самолет у меня осталось всего несколько долларов, которые во время остановки в Гонолулу выросли до пятидесяти долларов. К счастью, в те времена пятьдесят долларов были все равно что пятьсот сейчас. На обед можно было купить стейк за двадцать пять-тридцать центов, а в Японии нас часто кормили в домах или в церковных коммунах. По ошибке армия забыла забрать у меня официальную идентификационную карту военнослужащего, когда я уволился в 1946 году, так что я просто мог пойти в столовую ВВС, где можно было дешево пообедать. А вот с ночлегом было сложнее. Мы устраивались на ночь в самых разных местах, иногда в дешевых отелях нам просто клали постели на пол. Принимали меня всегда радушно – никогда бы не подумал, что все будет так хорошо – и я постепенно стал наслаждаться поездкой.

Во время своих многочисленных послевоенных выступлений я составил для себя стандартную речь. Весь рассказ я сократил до тридцати минут, потому что обычно люди дольше не слушают. Несмотря на то, что я стал новообращенным христианином, я не стал менять содержание своего выступления, не стал дополнять его проповедью Божьего Слова. Я полагал (и полагаю так и сейчас), что Евангелия надо коснуться вскользь, в самом конце, а слушатели должны сами вынести из моей истории что-то полезное для себя.

Единственная разница была в том, что раньше я никогда не выступал перед японцами, и я думал о том, как они отреагируют. Cмогут ли они спокойно принять мой рассказ со всеми его жестокими подробностями, с моими воспоминаниями о ненависти и ярости? Я решил делать то же, что делал, выступая перед оккупационными войсками на Окинаве: просто рассказать правду – о Кано, добром охраннике; о Птице; о том, как меня пощадили на Кваджалейне и я до сих пор не могу понять, почему.

Когда я заканчивал речь, мои сопровождающие раздавали сборники проповедей и памфлетов, и мы были поражены тем, сколько людей их брали. В Америке большую часть всего этого бросали на пол, оставляя уборщику. Японцы мало что выбрасывали.

Однажды днем я уже хотел выйти из отеля, чтобы выступать в Васеда, одном из самых больших университетов Токио, когда позвонил ректор и сказал, что мне не надо ехать.

- Простите, - объяснил он, - в университете небольшие неприятности.

«Небольшие неприятности» - это было очнь мягко сказано. В послевоенной Японии большую силу набрали коммунисты, и больше тысячи студентов и столько же полицейских как раз в это время сошлись в кровавой драке, которая длилась шесть часов. Сто сорок три человека были арестованы, тридцать четыре студента и одиннадцать полицейских были ранены, некоторые очень серьезно.

Вместо университета я произнес речь на четырех заводах, а через три дня мы решили, что надо все же поехать в Васеда. Ректор дал понять, что я это делаю на свой страх и риск.

- Я объявлю о вашем выступлении, - сказал он, - но не могу гарантировать, что кто-то придет.

В Васеда кафедра возвышалась на пять футов над полом. Я приготовился к выступлению, когда начали прибывать студенты. Многие носили головные повязки; это были радикалы. Это меня испугала, но я не пропустил ни одного удара, рассказывая о Птице и пытках. Все вежливо меня слушали, а когда я закончил, переводчик предложил слушателям принять христианство. Внезапно целая толпа студентов рванула вперед, многие из них были с повязками на голове. Мне пришло на ум, что, может, они бегут к кафедре вовсе не затем, чтобы принять Христа. Даже после двух лет в концлагере мне было трудно определить по лицу японца: радость он испытывает, ярость или вообще желает вас убить.

Я повернулся к переводчику и спросил:

- Эге, чего они хотят?

Он спросил одного парня с повязкой, повернулся ко мне и ответил:

- Они хотят стать христианами.

Обычно наш урожай составлял пятьдесят-шестьдесят человек. В этот вечере три сотни отбросили всех иных богов и идеологии, даже коммунизм. Великолепно!

В Токио построили новый большой зал для лекций, который вмещал до шестнадцати тысяч людей. Когдя я выступал, внутри сидело восемнадцать тысяч, а еще пять ожидало снаружи под сильным ливнем. Я выступил дважды. Снова я рассказал свою историю и снова выступили вперед люди, желавшие принять Христа.

После выступления ко мне подошла сморщенная японская старушка, поклонилась и сказала без всяких предисловий:

- Я христианка, а вас на Кваджалейне пощадили, потому что мой сын служил там офицером.

- Что? – я не поверил своим ушам.

- Слова моего сына спасли вам жизнь, - просто повторила она.

У меня вертелись на языке сотни вопросов, но я задал один:

- Он жив?

Я знал, что союзники бомбили остров и враг на нем был уничтожен.

- О, да, - ответила она. – Он держит магазин в Токио.

Она назвала мне имя и я отправился прямо туда.

Хотя я и записал имя, но потерял тот листок, и теперь начисто забыл имя человека, который спас меня на Кваджалейне. Но у меня есть фотография. Глупо вышло и мне очень жаль. Тем не менее, мы встретились и проговорили почти час через переводчика, так что я узнал все.

- Когда вы потерпели крушение, - объяснил он, - то об этом напечатали все американские газеты. Мы знали, кто вы, из-за Олимпиады и спортсменов ЮКУ. Все знали.

Современные американцы могут не понимать этого, но тогда японцы знали об американских кинозвездах и спортсменах больше, чем мы сами. Американский спортсмен мог бы спокойно гулять по Голливудскому бульвару и его бы никто не побеспокоил. А в Токио его бы узнали.

- Когда вас подобрали около Воти, у нас тут пошли разговоры, - продолжал он. – Офицеры Кваджалейна очень хотели вас допросить. Один из них учился в ЮКУ.

- Я знаю. Мы встретились.

- А когда они решили, что от вас нет никакой пользы, то была назначена дата казни. Всем пленным на Кваджалейне отрубали головы.

- Я и это знаю.

- Но я выступил перед офицерским собранием и сделал предложение. Я сказал: «У меня есть идея получше. Луи-сан Замперини – знаменитый американский бегун, олимпиец. Его все знают, все газеты писали о нем, когда он исчез. Лучше послать его в Токио, в качестве военнопленного, чтобы он выступал на радио». Офицеры согласились и мы связались с вице-адмиралом Абе, который и отдал изначальный приказ, что всех пленных на Кваджалейне надлежит казнить – и он дал свое согласие.

Так моя жизнь была спасена. Вот так просто. Моя судьба решилась на Кваджалейне.

Я горячо поблагодарил его и сказал, что загадка моего избавления мучила меня долгие годы.

- А теперь я знаю правду и благодарю вас от всей души.

Мы сфотографировались вместе и долго пожимали друг другу руки.
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • (no subject)

    На холиварке встретила удивительное: "Увы, натренировать высотную выносливость толком нельзя, поэтому умные люди, забираясь на высоту, делают это с…

  • (no subject)

    Прочитала про Гитлера и Габсбургов, весьма интересно. Не подозревала, что у них были такие запутанные взаимоотношения... Детей эрцгерцога…

  • (no subject)

    Знаете, я ни разу не поклонник BLM, мне не нравятся все эти движухи с "покаянием", но вот это вот - какая-то отвратительная пакость и дикость.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments