Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Часть 2

Мы с товарищами забирались все дальше от Токио, посетили и другие острова – и Хиросиму. Некоторые районы города все еще были радиоактивны, но на окраинах уже строились новые дома.

Я встретил майора Ойе, искреннего христианина, который за свои проповеди во время войны попал в концлагерь. Но он совсем не выглядел подавленным и удрученным, не было в нем обиды и за то, что он оказался в тюрьме.

- У меня нет причин жаловаться, - со смехом сказал он. – Тогда у меня была самая большая паства за всю мою жизнь – и они никуда не могли уйти с проповеди!

Он преподнес мне в подарок винтовку, которую атомный взрыв покорежил прямо в руках держащего ее солдата. Она оплавилась и согнулась, и я не верил глазам своим, когда он подарил мне этот символ ужаса и поражения. И говорил о прощении. Я был тронут.

Я разговаривал с обгоревшими жертвами взрыва в больнице, переходя со своим переводчиком от кровати к кровати. Один человек показал мне огромный ожог на спине и сказал:

- Я горд, что собой спас миллионы жизней.

Горд? Спас миллионы жизней? Не сошел ли он с ума? Нет. Хотя при атомной бомбардировке погибли тысячи людей, ученики войны знают, что это правда. Все еще веря в «божественный ветер» древних времен, японцы ждали бы чуда и никогда бы не сдались, а нам пришлось бы высаживаться на их берега. Жестокая долгая битва за Окинаву – вот пример. В Офуне Джеймс Сасаки говорил мне, что если союзники вторгнутся в Японию, 10 процентов ее 75-милионного населения погибнет – да еще и огромное количество нападающих, большинство из которых не были бы настоящими солдатами – это были «Корпуса молодежи»: юноши прямо из колледжа, которых обучили для последней атаки, фактически, приговоренные к смерти. После войны, когда люди осуждали сброс атомных бомб, молодой человек из одного такого Корпуса написал в газету следующее: «Эй, я был одним из тех парней, которых шесть недель обучали, как держать винтовку и штык. Я знал, что мы идем на смерть. Без бомб мы бы потеряли еще полмиллиона человек убитыми при вторжении (кодовое название «Ливень»), а японцы – в пять раз больше».

Когда я вернулся в Токио, оказалось, что деньги у меня кончаются, но во время ланча в отеле я встретил одного флотского лейтенанта, который, услышав мой разговор, представился. До отъезда из Хиросимы я выяснил, что мне нельзя взять с собой винтовку, которую я получил. Тогда лейтенант сказал:

- Я вам скажу, что надо сделать. Пойдете со мной на корабль, потолкуете с некоторыми ребятами, а я не только дам вам двести пятьдесят долларов, чтобы вы могли еще остаться в Японии, но и возьму вашу винтовку домой и отдам вам ее, когда вернетесь.

Он сделал все, как обещал, и я остался в Японии.

Деньги позволили мне попутешествовать по японским деревням. После моего пребывания в Офуне и Наоэцу такая местность была мне привычнее, чем большие города. Старики и старухи, которые толкали перед собой тележки с сушеной рыбой и бобами вдоль дорог, казались мне старыми друзьями. Однажды в хмурый, холодный и ненастный день мы повстречались с пожилым крестьянином, который толкал перед собой двухколесную тележку через ячменное поле. Он долго слушал наши речи и уразумел, что мы толкуем ему о Боге, а затем взглянул вверх, указал пальцем в небо и сказал:

- Я молюсь Солнечной богине.

И тут же облака разошлись, и выглянуло солнце, согрев нас. Он улыбнулся и сказал:

- Разве может быть что-нибудь лучше?

И что я мог ответить, кроме того, что просто улыбнуться в ответ? Когда я дал ему брошюрку о христианстве, он поклонился и поблагодарил меня, а затем медленно пошел дальше, наслаждаясь солнечным светом.

В Токио пара супругов-миссионеров рассказала мне новость: один бывший японский моряк, который слышал мою речь, подошел к ним и признался:

- Я был одним из тех, кто избил Замперини на корабле по дороге в Йокогаму и cломал ему нос. Как вы думаете, он, и правда, простил меня?

Его уверили, что да, но посоветовали спросить меня самого в письме. Я ответил так, чтобы не оставалось и тени сомнения в моем прощении, но пока писал, подумал: «Писать-то нетрудно. А легко ли будет сказать это в лицо?»

Пришло время ответить на этот вопрос.

Журнал «Лайф» связывался со мной раз в несколько дней, спрашивая, нашел ли я способ посетить тюрьму Сугамо. Мне это пока не удалось, и я отвечал, что продолжаю попытки. Но для начала я решил съездить в те самые концлагеря, где когда-то пребывал в заключении. Пусть это будет тренировка, разогрев перед забегом.

До Офуны я дошел по длинной узкой дороге, скользкой от дождя, и увидел, что лагерь так и остался на месте. Окрестные жители растащили деревянную ограду, то ли для построек, то ли на дрова, два барака были разрушены и на их месте были разбиты поля. В третьем бараке поселились бездомные, один из которых спал под тем самым деревом, где Мумия читал свою газету. Кладбище, на котором мы попрощались со столькими товарищами, сгорело.

Теперь Офуна – курорт. А тогда оно было местом болезненных воспоминаний.

В Омори было то же самое, разве что, проезжая по мосту на этот искусственный остров, я был больше испуган, чем опечален. Вспоминал ли я ужас от атак В-29 на Токио, бомбоотсеки которых были беременны разрушением? Или видел злобное жабье лицо Птицы и слышал свист ременной пряжки, летящей мне в голову?

На острове остались лишь руины. Ограда исчезла, но остались глубокие ямы, которые когда-то были полны экскрементами. Я прошел через разросшуюся траву и заглянул в окно полуразрушенного барака, где увидел те самые две доски, на которых когда-то спал. Трое бродяг теперь считали это здание своим домом, нищие японские семьи сбивались тут в кучу, чтобы найти хоть немного тепла, и давили песчаных блох, которые так и ползали здесь в несметных количествах.

Я увидел помещение, где нам иногда позволяли мыться, пока девушки с кухни заглядывали в щели, хихикали и указывали на наши физические достоинства и недостатки.

Я постоял в сарае с дырами на стенах, где когда-то видел одного военнопленного, дрожащего днями напролет в снегу по щиколотку, которого туда заперли за кражу риса. Я вспомнил Кано, доброго охранника, который, рискуя жизнью, приносил ему ночью одеяла.

Я бродил по двору, а воспоминания обступали меня, как будто наяву: как меня, живой скелет, заставляли бегать, как я крал газеты, избиения, уныние, смерть, и Птица – наблюдающий, ничего не упускающий из виду, с ухмылкой на лице вымещающий злобу на каком-нибудь другом пленном. Грудь у меня стиснуло, настолько все это ярко вспоминалось. Вскоре я увижу моих охранников лицом к лицу. Но я простил их настолько искренне и полно, что с нетерпением ждал встречи с каждым. Мне очень хотелось заглянуть им в глаза и сказать не только: «Я прощаю тебя», но рассказать им о величайшем прощении в мире, о прощении Христа на Кресте, который в жесточайшей муке мог сказать о своих палачах: «Прости им, отец, ибо они не ведают, что творят».

На прощание я кинул еще один взгляд и, к своему удивлению, вдруг почувствовал прилив… ностальгии? Я жил здесь. Это был мой дом. Я скучал по своим прежним товарищам. Черт возьми, я скучал даже по охранникам!

А Птица? Я так долго хотел его убить. Теперь в памяти осталась лишь образ Ватанабе – потерянной души. Может быть, если армейское начальство позволит мне войти в Сугамо, я найду Птицу и поговорю с ним. Я помог себе; может, я помогу и ему.

Я пересек мост и повернулся спиной к прошлому. Теперь мне осталась лишь одна, самая трудная часть, проверка: Сугамо.

Получить доступ в Сугамо было очень трудно. Почти невозможно для тех, кто не был родственником заключенных или не имел к ним какое-то очень важное дело, остальным же вход был заказан.

Я снова позвонил священнику из Главного Штаба, и он сказал, что единственный способ получить разрешение – обратиться прямо к генералу Макартуру в Стратегическое командование ВВС США.

- Звучит как-то странно, - сказал я.

- Может быть, - ответил он, - но именно он заказал десять тысяч Библий и две с половиной тысячи миссионеров. Позвоните ему.

Когда служащий в офисе Макаратура стал отвечать мне уклончиво, явно готовясь отказать, я разыграл свою единственную и лучшую карту:

- Я звоню потому, что там сидят мои бывшие охранники и потому, что Макартур заказал две с половиной тысячи миссионеров и десять миллионов Библий.

Я сделал маленькую паузу.

- Я тут один, но я уже здесь и хочу попасть туда.

Макартур явно был в той же комнате, потому что служащий прикрыл ладонью трубку и стал говорить с ним. Я ждал и ждал. В конце концов он вновь поднял трубку и сказал:

- О’кей. Завтра в десять утра вы можете посетить тюрьму Сугамо.

Холодным мрачным утром я стоял под аркой, где большими красными буквами было написано «СУГАМО». Перед воротами мысли вихрем пронеслись у меня в голове. Кто там будет? Cасаки? Дерьмоголовый? Проныра? Коно? Птица?

Начальник Сугамо, полковник, сердечно меня приветствовал.

- Здесь содержатся охранники и надзиратели концлагерей, в которых вы побывали, - сказал он и уверил меня, что я смогу поговорить с каждым заключенным, если это будет возможно. Он призвал говорить открыто и не смущаться. Он также рассказал мне немного о тюрьме, в которой содержалось 850 заключенных, военные преступники в одном месте. Он сказал, что это единственный способ контролировать их, и они близко к Токио, если понадобится вызвать их в военный суд.

- Заключенные проголосовали и выбрали себе офицеров, и они теперь управляют у себя, как в деревне, - объяснил он. – Пищу готовим, к которой они привыкли, и ее много. Мы не практикуем физическое насилие или наказания. Заключенные страдают разве что из-за отсутствия свободы и самоуважения. Впрочем, многие постепенно возвращают себе последнее, месяц за месяцем.

Прозвенел звонок, отмечая начало встречи. Я стоял на возвышении и видел людей, которые тихо заполнили помещение. Я гадал, узнают ли они мое лицо, которое стало старше и полнее, но я не мог видеть их лиц из-за заливавшего возвышение света.

Я произнес свою обычную речь, но еще никогда она не была такой убедительной. Когда я дошел до части, где рассказывалось о японских концлагерях, я снова подумал: не смягчить ли мне детали и эмоции, чтобы не казаться слишком обозленным, но не стал этого делать, иначе мое прощение потеряло бы свой истинный смысл.

После речи я предложил слушателям стать христианами и попросил решивших это сделать поднять руки. Шестьдесят процентов собравшихся высоко подняли руки.

- Это не уменьшит ваш срок здесь, - объяснил я. – Я не отношусь к армии или к Стратегическому командованию ВВС США. Тут я не смогу вам помочь.

Затем я снова предложил поднять руки. Кое-кто из тех, кто неверно меня понял и думал о своей выгоде, не стал снова тянуть руку, но многие другие все равно сделали это, желая начать новую жизнь.

Полковник сказал:

- Луи хочет поговорить с теми, кто был охранником или начальником в концлагерях, где он побывал. Если хотите поговорить с ним, выйдите вперед.

Без всяких колебаний они выступили вперед. Вот и настал тот самый долгожданный момент. Я так и стоял на возвышении, глядя на людей, которые шли по проходу, и из тумана прошлого выплывали одно за другим лица. Я быстро узнал каждого: Сасаки, Адмирал Йокура, Конга Джо, Дерьмоголовый, Проныра, повар Хата, Кано и другие.

Но Птицы не было.

Не особо раздумывая, я соскочил с возвышения, быстро подошел к их группе и попытался обнять одного из охранников. Он отпрянул от моего жеста дружбы: я и не подумал, что он неверно истолкует мои намерения. Такого жеста нет в японской культуре. Вероятно, дружелюбие – это последнее, что он ожидал от меня.

Полковник провел нас в маленькую комнатку. Там я продолжил говорить о спасении и кое-кто решил перейти в христианство, но многие меня просто не поняли или наотрез отказались, например, Шарлатан - врач из Офуны, который так жестоко избил Билла Харриса. Он остался приверженцем буддизма.

Во время речи я хвалил таких охранников как Кано, который обращался с нами хорошо, как с людьми. И он тоже был в этой комнате, такой же узник, как остальные. Я не мог понять, почему. Когда я спросил, он пояснил, что, несмотря на письма от бывших военнопленных, где говорилось о его доброте, его спутали с садистом Коно и приговорили к нескольким годам тюрьмы. Я сказал, что попытаюсь помочь.

Я также поговорил с Джеймсом Сасаки, который в тот день решил стать христианином.

- Я не понимаю, как это ты вернулся сюда и простил нас, - сказал он. – Ты, видно, настоящий христианин, но я этого не понимаю.

- Настоящий, - подтвердил я, - и если ты будешь крепок в вере, то однажды поймешь.

У меня было много вопросов к Сасаки. Почему, спросил я, меня четырнадцать месяцев держали в Офуне, в лагере для важных пленных, когда я точно не был важным?

- Тебя готовили. Мы решили скрыть твое пребывание здесь на год и месяц, пока ваше правительство не объявит тебя погибшим, - объяснил он.

- А зачем вы ждали?

- Чтобы это стало сюрпризом.

- Что именно должно было стать сюрпризом?

- Твой голос на радио.

- И поэтому, когда в Офуне я украл еду – а это каралось смертью, и Проныра – охранник, который мог избить всего лишь за плевок на землю – меня поймал, вы ничего мне не сделали?

- Да. Я устроил так, что дело замяли. Но мы старались сделать твою жизнь как можно хуже – и в Омори тоже – так что когда тебе предложили бы лучшие условия на радио Токио, ты бы согласися.

- Это поручили Ватанабе?

- Да.

- Но я не стал сотрудничать.

- Знаю. Тогда тебя послали в Лагерь 4-В.

Лагерь 4-В. Адское местечко. Как же там было холодно! Я вспомнил, как слежавшийся снег хрустел под ботинками Птицы, когда он злобно усмехнулся мне в лицо в день моего прибытия в лагерь. Я вспомнил, как подогнулись мои колени при мысли о том, что мне никогда от него не избавиться.

- Так что же насчет Ватанабе? – настаивал я. – Он здесь? Он жив?

Из-за показаний оставшихся в живых военнопленных генерал МакАртур занес Птицу в военные преступники класса А, двадцать третьим в списке. Я ожидал увидеть его на встрече или хотя бы услышать, что его судили и казнили.

- Он пропал. За него объявлена награда, двадцать пять тысяч долларов, но мы думаем, что он совершил харакири, - ответил Сасаки.

Мне не хотелось этому верить. Несмотря на всю жестокость и гневливость Ватанабе, я всегда считал, что он слишком труслив для харакири. После войны мы с Френком Тинкером решили, что, скорее всего, было так: Ватанабе ведь всегда хотел быть офицером. Может, он покинул Наоэцу за два дня до конца войны, бежал в Корею, стал офицером в северокорейской армии и погиб.

Такая высокая плата за осуществление мечты.

Я прибыл в Японию с прощением в сердце. Я только хотел взглянуть ему в глаза, обнять и сказать: «Я тебя прощаю». Но, похоже, и своей смертью, как и в жизни, Птица все так же разрушал все мои планы.

Покидая тюрьму, я пообещал Кано, Джеймсу Сасаки и Адмиралу Йокуре, что попытаюсь помочь им выйти из заключения пораньше. Йокура мне сказал:

- Луи, не понимаю я этой вашей демократии. Я не сделал ничего плохого, а меня приговорили к двадцати пяти годам в тюрьме.

Насколько я знал, это было правдой. Во время военных судов наше правительство наняло адвоката защищать японцев. Он не хотел соглашаться на эту работу, пока не увидел, как нескольких людей осудили несправедливо, потому что судьи спешили и раздавали обвинительные приговоры направо и налево. Он остался в стране и до сих пор имел доступ к судебным делам, которые показал мне. В деле Адмирала Йокуры было написано, что он был хорошим и добрым человеком. Я знал его в Офуне и Омори. Когда я прочитал его дело, оно привело меня в шок. Все свидетельствовало, что он был невиновен во всех обвинениях. На предпоследней странице было написано: «Невиновен». А на последней странице стояло: «Приговор: 10 лет». Это была какая-то бессмыслица.

Я написал прошение генералу МакАртуру, отметив, что прочитал дело Йокуры и «суд заключил, что он ни в чем не виновен. А на последней странице написано, что он приговорен к десяти годам заключения. Это очевидная ошибка. Пожалуйста, посмотрите эти две страницы и вы придете к тем же выводам». Адвокат доставил мое письмо в Стратегическое управление ВВС США и, конечно же, Йокура был освобожден.

Я также написал, что Кано – это вовсе не Коно. Коно был верным подручным Птицы; это был настоящий негодяй. А Кано был хорошим человеком. Он рисковал жизнью, чтобы нам помочь. Кано тоже освободили.

И только для Сасаки мне не удалось ничего сделать. Вскоре после своего освобождения я давал показания под присягой насчет его поведения и думал, что тут не будет проблем. После встречи с ним в Сугамо я написал МакАртуру – а затем его преемнику, генералу Мэтью Риджвею – что Сасаки (и Йокура) «не являются военными преступниками ни в каком смысле этого слова, не только по моему мнению, но и по мнению многих других людей, которые вместе со мной были заключены в тюрьме Офуна Военного Центра. Со времени моего возвращения я встречался со многими бывшими военнопленными и все они испытали тот же шок и удивление, что и я, когда узнали, что эти люди сейчас содержатся в тюрьме». Но я не достиг ни малейшего успеха в Стратегическом управлении насчет Сасаки, да и адвокат ничего не добился. И никто не мог сказать, почему. «Красавчику Гарри» пришлось просидеть в тюрьме до 1952 года, когда всех преступников выпустили по амнистии.

В этот раз, когда я приземлился в Лос-Анджелесе, не было ни приветственного комитета, ни речей, ни фанфар. Я просто возвращался домой к жене и ребенку. Счастливый. Я мог служить Господу – и даже более удачно, чем ожидал, но я очень сильно по ним соскучился. И я знал, что завершил полный круг. Если не считать рассказывания моей истории и распространения Слова, большая часть моей жизни была позади: хулиганство, бег, война, плен, алкоголизм, ночные кошмары, жадность и отчаяние, несчастье. Я был доволен проверкой истинности моего прощения и готов двигаться дальше.

Чудесная глава. Не каждый на такое способен, далеко не каждый!
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • Квэнта

    Вся моя квэнта "Записки пробудившегося арфинга" на Самиздате http://zhurnal.lib.ru/editors/p/ponedelxnik_j_w/quenta.shtml

  • Новая порция ужасов :)

    Мои воспоминания о Валиноре и Нарготронде Записки пробудившегося арфинга 51. Снова плен Очнулась я от холодной воды, падавшей мне на лицо. Мелкий…

  • Квэнта

    Мои воспоминания о жизни в Валиноре и Нарготронде Записки пробудившегося арфинга 50. Разорение и гибель Нарготронда В тот день, день великого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments