Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Часть 1

Глава 12

Ложный герой


Несколько дней я оставался с родителями, живя в своей старой комнате, потом мне было приказано явиться в Бирмингемский госпиталь в Ван-Найсе на месяц для обследования. Они кормили меня пилюлями, чтобы убить кишечных и других паразитов, которых я принес с войны. От лекарств я часто мучился всю ночь, но врачи уверяли меня, что это меня вылечит и утром мне полегчает.

Первую неделю я постоянно оставался в госпитале, но потом я мог надевать форму и уходить, только следовало возвращаться до отбоя. Куда бы я ни шел, везде меня узнавали. Что бы я ни делал после войны, это всех интересовало. Сейчас, если Том Круз выйдет открыто на улицу, люди будут кричать и махать ему руками. Я не Том Круз, но меня так же узнавали после войны. Вся эта шумиха выставляла всю мою жизнь напоказ, но после того, что я прошел, слава меня вовсе не заботила. Парни в моей палате безжалостно меня вышучивали:

- Эй, Замп, мы видели тебя в газет с прелестной цыпочкой. Актрисой. Ты покоряешь Голливуд, Замп.

Когда ты в центре внимания, журналисты еще больше оживляются, если начинаешь что-то делать. В начале ноября лос-анджелесский филиал ордена Пурпурное Сердце чествовал меня вместе с лейтенантом Уиллом Роджерсом и коммандером Эдвардом Доквейлером. Я был счастлив там быть, потому что родители получили мое Пурпурное Сердце за «раны, приведшие к гибели» в мае 1944 года.

(Через несколько лет Уилл пригласил меня на свое радиошоу поговорить о Билле о правах. Другим его гостем был актер фильмов категории В по имени Рональд Рейган. В то время два крупных нефтепромышленника хотели выдвинуть меня в законодательное собрание штата. Я отказался. Когда Рейган об этом узнал, он сказал: «Интересно, что вас выдвигают в политики. Я был рожден стать политиком». Его слова заставили меня задумчиво почесать затылок; он ведь был всего-навсего актером).

Газеты раскопали мои старые рекорды на беговой дорожке, снова о них заговорили и начали строить предположения насчет моего спортивного будущего. Cпортивные обозреватели – даже те, которые разочаровались во мне еще до войны – вновь заполнили свои колонки отчетами о моих былых подвигах. Радиоведущие и организаторы официальных завтраков наперебой присылали мне приглашения. Я выступил на радио с моим старым тренером, Дэном Кромвеллом. Я присутствовал как официальное лицо на беговых соревнованиях. Я даже вручал золотые кубки победителям на лошадиных скачках в Санта-Аните.

В 1944 году власти Торранса переименовали военный аэродром в аэродром памяти Замперини, но когда я вернулся, они изменили название просто на аэродром Замперини. Из Вашингтона прибыли парочка генералов и актрис из Американской академии кинематографии, чтобы поприсутствовать на церемонии и банкете.

В феврале 1945 года в Нью-Йорке устроили соревнования по бегу, назвав их миля в память Замперини. Потом они тоже изменили название.

Я также присоединился к Морскому клубу севших на воду, поступить в который можно было только «летчикам союзных сил, потерпевших крушение над морем, которые плавали на спасательных плотах, без плотов или на плавающем самолете и выжили».

Джек и Гарри Уорнеры – они владели киностудией* – сказали в интервью «Лос-Анджелес Таймс»: «Когда Луи вернется домой, мы соберем всех сотрудников студии на грандиозную вечеринку». Они устроили эту вечеринку на ранчо Джона Форда. Я танцевал там с Морин О’Хара и другими прелестными молодыми актрисами.
* Имеется в виду известная киностудия «Уорнер Бразерс», то есть «Братья Уорнеры» (прим. перев.).

Многие из звезд Уорнеров были членами Лэйксайд Гольф клуба возле студии, и вскоре я стал там завсегдатаем. Я не играл в гольф; просто ходил по дорожкам вместе со звездами и им, кажется, это нравилось. Однажды я стоял в баре с Денисом Морганом, Джеком Карсоном, Форрестом Такером и Бобом Хоупом, когда прибежал парень из гардеробной и сказал:

- Капитан Замперини, Оливер Харди* хочет с вами встретиться. Идемте со мной.
*Известный голливудский актер, комик (прим. перев.).


Я нашел Харди, одного из моих кумиров, в душе. Он вышел, абсолютно голый, и обнял меня. Затем он начал плакать.

- Луи, - сказал он, сопя, - я молился за тебя каждый день с тех пор, как ты пропал.

Харди был католиком; а я был спортсменом-католиком года после того, как эту награду получил Ди Маджио. Потом Харди сказал управляющему Лэйксид:

- Когда придет Замперини, пусть заказывает еду, выпивку, что хочет – за мой счет. Без ограничений.

Не знаю почему, но я так и не воспользовался его щедростью.

Все ночные загородные клубы тоже распахнули передо мной двери. А вот здесь уж я своего не упустил, потому что не знал, как долго все это продлится. Вечеринки по поводу окончания войны устраивали повсюду, и мы с моим старым университетским приятелем Гарри Ридом почти каждый вечер ходили во Флорентин Гарденз в Голливуде, во всемирно знаменитый Эрл Каррол Театр и Ночной клуб на бульваре Сансет, или в какой- нибудь из окрестных баров. (Клуб Каррол открылся в 1938 году, и там были всякие технические новинки, например шестидесятичетырехфутовый вращающийся круг на сцене длиной восемьдесят футов, три качели, спускающихся с потолка, лифт, вращающаяся лестница и дождевая машина. На фасаде висела неоновая картина в двадцать футов высотой с изображением Берил Уоллес, одной из девушек Каррол, «прекраснейших девушек на свете», а на Стене Славы бульвара Сансет, сохраненные в цементе, находились автографы более 150 самых знаменитых голливудских звезд для Эрл Каррол).

Иногда к нам присоединялся Фил и мы бродили по городу. Война была окончена, и мы старались о ней не вспоминать – хотя иногда бросали друг на друга дружеские и изумленные взгляды, ведь мы потеряли два экипажа и прошли сквозь ад, и все-таки мы еще живы.

Однажды Фред Гарретт с женой присоединился ко мне и Гарри в Эрл Каррол. Фред тогда уже носил протез. Вспомнив, как он хотел вернуться домой и в то же время боялся этого возвращения, я сначала посмотрел на миссис Гарретт, а потом уже на Фреда. Я знал, что Фред так ненавидит японцев, что даже не притрагивается к рису, а депрессия преследует его, точно потерявшийся пес. Конечно, у меня были обе ноги и я тоже ненавидел японцев, но не мог не признать, что с ним обошлись хуже. Но я знал, что ненависть смертоносна, как яд, и не принесет ничего хорошего. Ее следует контролировать, а если сможете – и вовсе уничтожить в себе.

Фред, который работал в аэропорту Лос-Анджелеса диспетчером, перехватил мой взгляд, улыбнулся от уха до уха и высоко поднял стакан.

- Добро пожаловать домой, Зампо, - сказал он, и я знал, что он именно это имел в виду.

Я? Что касается меня, то я нашел мой собственный способ «контролировать» ненависть, который заключался в повторяющихся кошмарах о Птице. В лагаре у меня были те же самые ужасные сны, но там и наяву меня окружала жуткая действительность, означающая, что, бодрствуя или во сне, я не могу бежать от Ватанабе.

Даже после освобождения, когда я был охвачен восторгом от возвращения домой, кошмары не прекратились. Я надеялся, что они пройдут, но когда этого не случилось, я стал решать проблему с помощью бутылки. Я думал, что если достаточно сильно напьюсь, то буду спать как младенец.

Обычно сон начинался с того, что появлялись глаза Птицы среди серой мглы и слышался его отрывистый голос, вопящий: «Посмотри на меня! Почему ты не смотришь на меня? Посмотри на меня!» Он поднимал руку, а я метался и извивался, не в силах избежать удара тяжелой пряжкой ремня, медленно приближающейся к моему лицу. Пряжка била раз за разом, пока Птица ритмично командовал: «Следующий! Следующий! Следующий!» с каждым ударом. Когда я уже не мог этого терпеть, я прыгал на него, сжимал его толстую шею и душил, пока он не умирал.

Иногда я обнаруживал себя качающимся на плоту, но на этот раз усмехающийся пилот бомбардировщика Салли пронизывал меня пулями навылет и я корчился в непредставимой агонии.

Были сны про то, что меня застигали за кражей еды в лагере и били так сильно, что когда я просыпался, у меня болело все тело, а ненависть застывала в горле, будто испорченная пища.

Чтобы притупить боль и воспоминания, я кочевал из одного бара в другой, выпивая стакан за стаканом за счет заведения или щедрых незнакомцев. Я рассказывал мою историю и упивался званием «героя войны», пока не поверил, что это я и есть.

- Чудо, что вы остались живы, - часто говорили люди, которые покупали мне выпивку.

- Чудо? – усмехался я. – Чудес не бывает. Я был в хорошей физической форме, потому что правильно питался и много тренировался! Вот это меня и спасло. И ничто другое.

Это звучало прекрасно, но как бы ни был затуманен мой разум, насмешка над моей добродетельной чистой жизнью в то время как пальцы мои обнимали четвертый или пятый дымчатый стакан с коричневатой выпивкой, не покидала меня. Должно быть, вид у меня был очень смешной, но никто этого не замечал или не был озабочен, разве что говорил: - «Веселись, детка. Ты это заслужил».

Я покинул Бирмингем госпиталь, но в Торранс не вернулся, потому что он был далеко от светской жизни. Вместо этого я временно поселился у одного приятеля, владельца Флорентин Гарденз. У него был большой дом, обставленный как дворец. Он занимался еще и бизнесом, связанным с женщинами: я имею в виду конкурсы красоты и всякое такое. Мисс Южная Дакота и Мисс Чикаго жили в двух из его шести спален. Окруженный такими красавицами я чувствовал себя ребенком в кондитерской; но поскольку я был единственным мужчиной, которому позволили остаться в этом доме, я полагал, что должен сдерживаться.

Конечно, я чувствовал соблазн. Одна юная актриса, получившая роль в новом фильме «Малыш Сиско», поймала мой взгляд. Мой хозяин сказал:

- Луи, через две недели ей надо стрелять, а она никогда не скакала на лошади. Научи ее ездить верхом. Ей не надо быть искусной наездницей, просто держаться в седле.

Я с радостью стал давать ей уроки. Через несколько дней, когда я сидел в комнате и читал, она вошла, одновременно постанывая и мурлыкая, и сказал:

- Луи, я вся просто одеревенела. Ты сделаешь мне массаж?

Не успел я возразить, как она сняла большую часть одежды и легла лицом вниз на ковер. Я сделал ей массаж так хорошо, как только мог, но это и все. Наш хозяин вернулся домой пораньше, наткнулся на нас и одобрительно покивал, глядя на мою добродетель. Я понял, что веду себя, как надо. Ну, хорошо.

На первый взгляд я выглядел вполне довольным жизнью, но смех скрывал под собой внутренние конфликты и напряженность, которые я привез с Тихого океана. После того, как я попал сначала на маленький плот, потом – в импровизированное подземелье, а в конце концов в несколько концлагерей, я все меньше и меньше желал сидеть на месте и наслаждаться покоем. Как только я просыпался, я звонил Гарри, и мы вместе думали, что нам делать дальше. Я стал «прилюдным» пьяницей, который много пьет, но не становится при этом недвижным телом и не понимает, что у него проблемы.

Cлишком часто я приходил в замешательство. Однажды вечером, сидя в изрядном подпитии в баре Сансет Хауз, я был напуган внезапным криком. Не успев ни о чем подумать, я спрыгнул со стула и, дрожа, вытянулся по стойке смирно. Все посмотрели на меня. Устыдившись этой инстинктивной реакции, я закрыл лицо руками. То, что показалось мне командой лагерного охранника встать, было всего лишь эмоциональным рассказом одного из посетителей.

Шум автомобильных выхлопов напоминал мне бомбежку на Фунафути, где взрывы звучали так близко, что удивительно, как у меня не лопнули барабанные перепонки. Или в Омори, где я видел, как четыреста самолетов сбросили шестнадцать тонн бомб на Токио.

- Выпейте еще, - настаивал бармен. – За счет заведения.

- Да… да… спасибо, - пробормотал я. Мне понадобилось выпить еще три порции, чтобы успокоиться.

Домой я приходил все позже и позже, валился на постель и засыпал, но требовалось все больше и больше выпивки, чтобы я чувствовал себя достаточно одурманенным и отключился. Но даже тогда ко мне приходили сны и их хватка становилась все сильнее.

Я также полюбил драться и вступал в схватку по малейшему поводу. Какой-нибудь парень мог сказать:

- А-а-а, военнопленные. Хорошенький способ уклониться от войны, сидеть в тылу и бесплатно жрать.

Я тут же валил его на пол и бил. Я все время был на взводе.

Лекарство? Выпить, чтобы притупить эти позывы.

Мне стоило бы перечитать «Возвращение домой», которое точно описывало мои симптомы. Воспоминания о войне не покидали меня. Я не мог успокоиться. Метался на постели всю ночь. Во мне бурлило столько нервной энергии, что я не мог остановиться. Больше всего меня беспокоили страхи – в моем случае страх будущего, личного провала, я боялся, что не смогу больше бегать, боялся, что все скоро поймут, что, несмотря на мои спортивные и военные медали, на все заголовки, я не сделал ничего героического, кроме как выжил.

***

В феврале 1946 года Мэдисон Сквер Гарден пригласила меня быть подающим знак к старту на переименованной Миле Замперини. На самом деле, они просто настаивали на этом: должны были соревноваться семь величайших бегунов мира. К сожалению, я боялся, что не попаду в Нью-Йорк вовремя, потому что самолеты вылетали из аэропорта Бербанк набитыми до отказа. (Лос-анджелесский аэропорт тогда еще не был международным). У Транснациональных авиалиний был список ожидающих вылета, но шансы попасть туда у меня были невелики. Мне нужна была помощь, так что я позвонил Полу Зиммерману, спортивному обозревателю «Лос-Анджелес Таймс», чтобы попросить его позвонить менеджеру по связям с общественностью ТНА, сообщить ему о моих спортивных и военных достижениях и сказать, что я должен попасть в Нью-Йорк, так что не сделают ли они мне одолжение и не продадут ли билет вне очереди.

Зиммерман был в отпуске.

В отчаянном положении вы способны на безумные поступки. Я нашел телефонную будку неподалеку от офиса ТНА. Когда менеджер, чей кабинет был прямо напротив того места, где я стоял, поднял трубку, я сказал:

- Луи Замперини, вы же слышали о нем, да? Сорок семь дней на плоту, олимпиец, все такое.

Менеджер ответил:

- О да, да.

Я сказал:

- Он летит в Нью-Йорк, давать старт на Миле Замперини, я хочу переговорить с ним до отлета. Когда он придет, пусть позвонит мне.

Я видел, как менеджер записал каждое мое слово. Десять минут спустя я вошел и назвал девушке за стойкой мое имя.

- Минутку! – сказала она и позвонила менеджеру, который вошел и сказал, что звонил Зиммерман и оставил мне сообщение.

- Окей, я позвоню ему, - сказал я быстро, - но мне необходимо быть в Нью-Йорке завтра вечером, чтобы присутствовать на Миле Замперини.

Девушка за стойкой покачала головой:

- Извините, мест в самолете нет.

- Подождите минутку, - сказал менеджер и быстро отправился прочь по коридору. Через три минуты он вернулся и сказал:

- Вас хочет видеть мистер Хьюз.

Он имел в виду Говарда Хьюза*. Я восхищался этим человеком за то, что он сделал для авиации, но мало о нем знал, кроме того, что он был владельцем ТНА.
*Известный бизнесмен-миллионер, режиссер, продюсер, инженер и авиатор (прим. перев.).

Его кабинет был обставлен довольно просто, а сам он был очень любезен.

- Я читал о ваших приключениях на Тихом океане, - сказал он, и мы немного поговорили о военной авиации. Затем он добавил:

- Я так понял, вам нужно быть в Нью-Йорке.

- Да, - сказал я, - но ваша служащая сказала, что билетов нет.

- Я лечу этим самолетом, - сказал он. – Вы можете занять мое место, а я полечу позднее или на своем собственном самолете.

Он так и сказал.

Самолеты ТНА были четырехмоторными «Констеллейшн». Полет занимал весь день с посадкой для дозаправки в Сент-Луисе. Я сидел рядом с Френком Синатрой и двумя его телохранителями. Я почти ничего не знал о Синатре, кроме того, что в Омори Дува сказал мне:

- Это лучший певец в Америке. Девушки просто с ума сходят, прыгают на его концертах в проходах.

В те дни стюардессы проверяли всех пассажиров по именам после взлета. Когда дошла очередь до Синатры, он посмотрел на девушку и сказал:

- Расс Колумбо*.
* Еще один известный американский певец, итальянец по происхождению (прим. перев.).

Девушка, конечно, узнала Синатру, но должна была придерживаться правил и не имела права уклониться от них.

- Сэр, - сказала она спокойно, - я хочу, чтобы вы назвали свое настоящее имя.

- Расс Колумбо.

Настоящее мальчишество. Я подумал, трудно поверить, что взрослый мужчина так обращается со стюардессой, заставляя ее сказать: - «О, окей. Я знаю, кто вы». Мне хотелось ударить его в нос, и я мог бы именно так и сделать, но вместо того она пошла к капитану. Он медленно подошел и сказал Синатре:

- Парень, еще какая-нибудь проблема и я высажу тебя в Сент-Луисе.

Синатра покраснел и сказал стюардессе:

- Фрэнк Синатра.

Она записала и больше не смотрела на него.

Приятели Фрэнка были хорошие ребята и разговорились со мной во время полета. Я надел форму и они, мало зная обо мне, хотели послушать мои военные истории.

- Во время войны вы пережили два крушения самолета?

- Да, - ответил я. – Каждый раз, как я сажусь в самолет, что-нибудь случается.

Я просто шутил, но они стали восклицать:

- Эй, Фрэнк. Фрэнк!

Фрэнк повернулся ко мне и сказал:

- Я хотел пойти на службу, но у меня повреждена барабанная перепонка.

- У меня тоже, - сказал я.
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • «Белый тигр» (Россия) vs «Ярость» (США) - два фильма про танки и их экипажи.

    Специально просмотрела два фильма один за другим, чтобы сравнить. Понравились оба – но по-разному и за разное. Итак, поехали. «Белый тигр» - фильм…

  • (no subject)

    Ну, вы, может, видели, в современных фильмах-экшенах, кроме того, что стараются сделать покровавее, так еще обязательно кого-нибудь да разденут.…

  • (no subject)

    Посмотрела фильм «Девятаев». Честно говоря, увиденным довольна. После воплей в Инете ожидала чего-то худшего, а оказалось, все вполне достойно. Итак,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments