Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Часть 2

Когда я был ребенком, кто-то столкнул меня с двадцатифутовой платформы на Редондо-бич в бассейн с соленой водой, и я упал в воду боком. Ухо раздулось на месяц или два. С тех пор я всегда ношу в ухе затычку. Если армейские и заметили эту мою физическую особенность, то не придали ей значения, да и я не стал о ней напоминать.

Cинатра решил, что я над ним издеваюсь, и замолчал.

После того, как мы вылетели из Сент-Луиса, у меня тоже была небольшая стычка со стюардессой. Не знаю уж по какой причине, но из третьего мотора на «Констеллейшен» начало подтекать масло и он иногда искрил. Я выглянул в иллюминатора и заметил утечку масла.

Я сказал:

- О-о.

Синатра спросил:

- Что-то не так?

- У самолета утечка масла. А это «Констеллейшн».

- И что, черт побери, это означает? – спросил он.

- Ну, у «Констеллейшн» есть проблемы с третьим мотором.

Они позвали стюардессу, и она стала на меня кричать за то, что пассажиры беспокоятся. Но я не обратил на это внимания.

- Юная леди, - сказал я, - вам бы лучше сейчас же позвать капитана.

- Сэр, вы беспокоите пассажиров.

Я сказал:

- Лучше бы вам сходить к капитану или я схожу сам.

Теперь капитан пришел ко мне. Когда я показал ему проблему, он ринулся как сумасшедший на мостик, развернул самолет и полетел обратно в Сент-Луис. ТНА разместили нас на ночь в отеле. На следующий день я сел на другой рейс. Синатра с друзьями предпочли поезд.

Военно-воздушные силы предоставляли всем вернувшимся военнопленным две недели оплачиваемого отдыха для восстановления сил*. Я не жаловался на ночную жизнь и веселые развлечения Голливуда, но подумал, что перемена обстановки отгонит мои кошмары. Можно было выбрать из четырех предложенных мест отдыха. Одно из них было на Гавайях, но я только что вернулся с Гавайев. Другое было на Майями-бич. Там я никогда не был. Они сказали также, что я могу взять с собой еще кого-нибудь. Член семьи мог бы стеснить мой отдых, постоянной девушки у меня не было, так что я пригласил идеального товарища: моего приятеля, обожающего веселье – Гарри Рида.
* В оригинале R&R – «rest and relaxion» (отдых и восстановление сил) – стандартное название отпуска, предоставляемого военнослужащим армии США после серьезных ранений, болезней и т.д., полученных во время боевых действий (прим. перев.).

Мы остановились в прелестном Эмбасси Отеле в Майями и в номере нашли длинный список возможных развлечений для солдат на отдыхе. Например, в Рон Рико Рам каждый день устраивали вечеринку. Ты приходил к ним в главное здание – прекрасный выбор блюд и напитков – и заказывал смешивать ледяные или пенящиеся коктейли по своему вкусу один за другим, иногда с зонтиком. Можно было выйти в море на рыбалку. Поехать на экскурсию. Посетить зоопарк. Отправиться на вечеринки и танцы для летчиков.

- С чего ты хочешь начать? – спросил я Гарри.

- Давай-ка пойдем в какой-нибудь частный клуб, - сказал он и подмигнул мне.

- Отлично, - ответил я и вскрыл список. Отдых и восстановление сил? Ну нет уж, мы решили веселиться до изнеможения.

Стюардесса во время полета упоминала МакФадден-Довилль Клуб, которым владел Бернар МакФадден. Он был большим любителем фитнесса (в мою эпоху там царил Чарльз Атлас), разбогател, издавая журнал «Физическая культура», а потом – «Рельная история» и «Реальная любовная история». О нем писали «Тайм» и «Ньюсуик» и под прицелом фотокамер он мог раздеться до белья, чтобы показать мускулы. Иногда он давал интервью, стоя на голове.

Нам пришлось перелезть стену, чтобы попасть внутрь. К счастью, в холле мы встретили знакомую стюардессу и все трое спокойно сели за столик, обозревая помещение, как будто имели полное право здесь находиться. Я положил глаз на яркую девушку, сидящую в конце барной стойки. Когда наша стюардесса нас покинула, отправившись на свидание, Гарри сказал:

- Взгляни на куколок.

- Выглядят дружелюбно, - сказал я, открыто обернувшись. – Знаешь, вот это жизнь. Одинок, без всякой ответственности, свободно смотришь и выбираешь. Разве сюда можно прийти с женой?

Гарри не ответил.

- Однажды я сказал, что буду холостяком, - продолжал я. – А сейчас я еще больше в этом уверен. Выбор, эти…

Фраза моя внезапно повисла в воздухе, я обернулся и умолк. Гарри проследил за моим взглядом.

- Ты видел, Гарри? – зашептал я.

- Которую?

- Высокую, с длинными золотыми волосами и лицом ангела. Она была здесь и ушла.

- Не могу точно сказать, что видел.

Он пожал плечами, обозревая помещение в поисках других перспектив. Но я мог думать только о девушке, которая проскользнула мимо с высоко поднятой головой, глядя строго вперед. Я утешил себя тем, что она не такая девушка, чтобы зависать в баре, пока целая банда трудяг вроде нас строит ей глазки.

Гарри пытался продолжить разговор про холостяков, но я утерял интерес к этой теме.

На следующий день мы оделись для пляжа и снова взобрались на стену МакФадден-Довилля. Гарри увидел двух одиноких девушек, лежащих на полотенцах лицом вниз и постелил наши полотенца как можно ближе к ним. Я игнорировал наших соседок, но Гарри не мог устоять. Вскоре я услышал, как он рассказывает о моих спортивных достижениях, и я услышал, как одна девушка сказала, что, хотя ей было всего одиннадцать в то время, она хорошо помнит выпуск новостей о том, как я выиграл забег НАСС на милю.

- Как я могу забыть сидящего на пьедестале бегуна, у которого на ноге было четыре больших бинта? – сказала она.

Я сел, чтобы присоединиться к разговору, и к огромному удивлению обнаружил, что смотрю на ту самую прекрасную девушку из вчерашнего дня.

Она улыбнулась, встретившись со мной глазами, а я просто застыл. Я могу говорить с кем угодно, но с пленительной, приводящей в восторг девушкой вести пустой разговор не так легко, особенно если она пленяет и приводит в восторг именно тебя. Но я попытался. Мы поздоровались и представились; ее звали Синтия Эпплвайт. Когда я запнулся и замолчал, пытаясь разбить лед в разговоре, она взяла инициативу на себя.

- Откуда ты?

До того, как я ответил, у меня в голове пронеслось: я люблю стройных девушек, она стройная. Она очень красива, кажется умной. Приятно общаться. Это та самая девушка, которую я мечтал когда-нибудь встретить. Определенно, это мой тип.

И вот что я ответил:

- О… я из Торранса… но живу в Голливуде.

- Я когда-то жила в Лос-Анджелесе, - оживленно сказала Синтия, - прямо рядом с Катай Серкл.

Она стала говорить о своей жизни подростком, о том, что жила в Сент-Луисе, Нью-Йорке и, в конце концов, во Флориде. Синтии было девятнадцать, дебютантка (выбранная Прекраснейшей Довилля), единственная дочь обеспеченной семьи. Она училась в частных женских школах и посещала Американскую Академию драматических искусств в Нью-Йорке. Другими словами, мы никак не могли быть большими противоположностями, но я вдруг понял, что рассказываю ей о себе гораздо легче, чем думал. Я хотел продолжить общение, просто быть рядом с ней и попросил о свидании сегодня вечером.

- Извини. Занята.

- Завтра?

- Занята.

Популярность Синтии немного меня обескуражила, но когда она увидела мою растерянность, то сказала, что днем она обычно свободна. Мы собрались отправиться на глубоководную рыбалку.

- И кроме того, капитан Замперини, - добавила она, - не надо больше проникать сюда тайком. Просто скажите на стойке, что вы гости нашей семьи, и приходите к нашей кабинке на пляже.

Синтии стало нехорошо на рыбалке и, когда армейский катер направился прямо в открытое море, в качестве добычи она обрела разве что позеленевшее лицо. Чтобы немного исправить положение, я попросил о свидании на следующий день, и она согласилась. К сожалению, закончили мы его в Рон Рико Рам, и я выпил больше обычного. Я извинился, и мы решили на следующем свидании пойти в кино.

Очень скоро я безумно влюбился. Я сказал ей это на пляже, когда закат, умирая, согрел море оранжевыми и розовыми бликами, а бледная луна висела в небе – прямо как в кино. Я приобнял ее и поцеловал несколько раз, а затем, хотя проявлять такие эмоции мне всегда было нелегко, а сентиментальность – вовсе не мой стиль, я сказал это.

- Я люблю тебя, Синтия.

Я никогда не говорил ни одной девушке, что люблю ее, и слова, что несколько мгновений назад так и стучались в мои губы, стали странными и чудесными, когда были произнесены. Я постарался, чтобы они не звучали так, будто я жду в ответ того же, или как если бы я не знал, что мое заявление означает для личности столь искренней, как она. Я встретил Синтию всего неделю назад, но знал, что она была девушкой.

Верите или нет, я забыл, что она точно сказала в ответ, но смысл был тот же самый – это было ясно. В тот вечер она позвонила еще двум своим друзьям и отменила свидания, так что теперь она по вечерам встречалась только со мной. Несколько следующих дней мы гуляли по пляжу, ходили в кино (на экран мы почти не смотрели), и признавались самим себе, ошеломленные этим фактом, что мы любим друг друга.

Гарри вернулся в Лос-Анджелес, оставив нас с Синтией в последний вечер одних. Мы сидели на пляже под летней луной, и я сказал так небрежно, как только мог:

- Знаешь, Синтия, в один из таких дней мы поженимся.

Она запнулась, и внезапно я почувствовал себя потерянным, как перегревшийся на солнце летчик, который по ошибке принял несколько дружеских моментов за постоянное чувство.

- А, может, это не слишком хорошая идея, - пробормотал я.

- О, нет! – сказала она. – Я думаю, это прекрасная идея. Но когда?

- Когда? – я почувствовал укол страха и на мгновение мне захотелось отступить, пока есть шанс, но тут я взглянул на нее и понял, что никогда не передумаю.

- Скоро. Так скоро, как сможем.

- Папе и маме это очень не понравится, Луи, - сказала она. – Ты знаешь, подходящие знакомства, семейное имя…

- Думаю, они будут тебя отговаривать, - сказал я.

- Может быть, - ответила она спокойно. – Но у них не выйдет. Я решаю за себя сама, Луи. Кроме того, ты – то, чего я всегда хотела. Другие парни рядом с тобой как дети.

Я знал, что она искренна в каждом слове и молился, чтобы она никогда не открыла, что ноги у меня из глины.

На следующий день Синтия привела свою мать на встречу со мной в Эмбасси Отель. Мы сидели на открытой веранде под тентом, и миссис Эпплуайт устраивала нам перекрестный допрос. Потом Синтия проводила меня в аэропорт. У меня было шестинедельное турне с выступлениями по стране, а затем я должен был вернуться в Лос-Анджелес. Мы условились, что она приедет ко мне, когда я устроюсь.

Во время разлуки в одном из многочисленных писем Синтия написала, что мать пыталась отговорить ее от свадьбы. «Ты выходишь замуж за неровню», - сказала миссис Эпплуайт. Потомок семьи, занимавшей высокое положение в Каролине на протяжении нескольких поколений, она была чувствительна к социальному положению. Я был итальянцем; она ясно дала понять, что в американском высшем обществе нет итальянцев. Итальянцы были уличными торговцами или владельцами дешевых ресторанов. А может, я и вовсе из какого-нибудь мафиозного клана. Очевидно, позже произошло нсколько бурных ссор, с угрозами отослать Синтию в колледж на Северо-востоке, как сделали несколько ее подруг. Желание родителей защитить дочь можно понять, по пляжам и улицам Майями бродили толпы солдат, которые и не думали ни на ком жениться, но без сомнений пообещали бы это, если им было нужно. Ничего нового. Но с нами все было по-другому.

Вернувшись домой, я временно поселился с Гарри Ридом и его матерью и всерьез задумался над своей жизнью. После войны никто не ожидал от меня возобновления спортивной карьеры. Они считали, что жизнь меня изрядно потрепала и все кончено – но я открыл свой большой рот и пообещал им нечто иное. Так что я вставал каждое утро в пять тридцать и бегал по дну высохшего ручья неподалеку. Мое тело неплохо выдерживало пробежки вверх и вниз по маленькому ущелью, снова и снова, и я ухитрялся пробежать милю за 4:18 в тяжелых теннисных туфлях, а это означало, что я могу пробежать милю за 4:13 на соревнованиях. Мне надо было хорошо тренироваться, чтобы вернуться на мировой уровень, так что я удвоил усилия.

Вечером вместо того, чтобы идти с Гарри веселиться, я отправлял его одного. Иногда он пытался подбить меня на вылазку, но меня это не интересовало.

Однажды утром мать Гарри внезапно спросила:

- Луи, как это получается, что я каждый день вижу перед своим домом машину с одним и тем же человеком?

Хороший вопрос. Позже я узнал, что отец Синтии решил поймать меня на недостойном поведении и так расстроить свадьбу, он нанял частного детектива, чтобы тот проверил, не гуляю ли я с другими девушками. (Когда я рассказал о слежке Синтии, она смеялась как безумная. «Ну, я бы не удивилась, если бы отец и за мной следил», - сказала она).

Когда Синтия и я поняли, что не в силах больше оставаться вдали друг от друга, она заявила родителям, что собирается навестить меня в Лос-Анджелесе. Конечно же, они это запретили и отказались давать ей деньги. Только когда Синтия пригрозила, что найдет работу и так заработает на билет, Эпплуайты поняли, что дочь настроена серьезно.

- Ты уверена, что это то, чего ты хочешь? – спросила ее мать. – Ты знаешь, мы только хотим, чтобы ты была счастлива. Я куплю тебе билет на самолет, оставайся там на неделю и познакомься с его семьей. Знаешь, среди них могут быть сумасшедшие и все такое.

Мистера Эпплуайта было не так легко убедить. Фактически, он пришел в ярость от этого плана, но было уже слишком поздно. Я встретил Синтию в марте 1946 года. В мае она отправилась на запад навестить меня, и я встретил ее в аэропорту. Новость о нашей помолвке облетела газеты. Мы назначила свадьбу на август, а «Лос-Анджелес Таймс» поместила фотографию Синтии, сходящей с самолета, и еще другую, где мы стоим на беговой дорожке, с заголовком: «Не слишком ли они спешат?»

Какое им было до этого дело? Но им было дело. Везде, где мы с Синтией появлялись в моем автомобиле с откидным верхом, люди останавливались и глазели. Когда мы ждали сигнала ехать на пересечении Вилшир и Вестерн Бульварз, самом запруженном городском перекрестке в то время, люди со всех четырех сторон махали нам руками и кричали: «Хорошей свадьбы!»

Однако путешествие Синтии не было сплошь весельем и вспышками фотоаппаратов. Когда она увидела маленький домик нашей семьи – для нее это была хижина – и послушала итальянский акцент отца, то я понял, что у нее возникли опасения. Сомнения. Вопросы. Я пытался все это игнорировать, но не мог не волноваться. В конце концов я буквально сошел с ума и заявил:

- Может, нам лучше ничего вообще не затевать.

Но никто из нас не хотел подобного, так что мы все обговорили и поняли, что наши мысли о будущей совместной жизни вполне сходятся.

Мы решили больше не откладывать свадьбу. Я скопил 10000 долларов выходного пособия и еще у меня было 1600 долларов выплат от страховой компании, так что о деньгах на жизнь мы пока могли не беспокоиться. Мы получили анализы крови, лицензию на брак, преодолели еще несколько бюрократических препон и, 25 мая 1946 года, поженились в Епископальной церкви, куда Синтия ходила ребенком.

После праздника в доме у друга мы отправились в Чатем Отель. Все думали, что мы поедем в другой отель, известный на весь мир Амбассадор, который располагался через улицу. Я нес большую бутылку шампанского, которую взял с вечеринки.

- Сначала мне надо позвонить маме, - сказала Синтия, пока я открывал бутылку.

Ее родителей чуть удар не хватил, когда они узнали новость, и Синтия, плача, разговаривала по телефону больше часа. Я сидел в комнате, раздраженный, говоря ей: «Позвони им снова утром», - но она меня не слушала. Я сам выпил все шампанское. Я не заснул, но в постель пошел пьяным. Прекрасная первая брачная ночь.

Еще до свадьбы Виктор МакЛаген, актер, и Джим Джеффрис, профессиональный борец, дали мне совет. Они сказали, что лучший способ убедиться, любит ли меня жена по-настоящему – это отправиться на медовый месяц куда-нибудь в глушь вдвоем. «Вы там хорошо друг друга узнаете», - сказал МакЛаген. - «Если она будет любить тебя и после этого, то будет любить всегда».

Я предложил Синтии выбор: отправиться на Гавайи или в домик моего друга в сорока милях от Ред-Блафф, возле реки Ээл. Синтия сказала, что на море она часто бывала, так что после короткой остановки в Рено, чтобы купить припасы, мы отправились в горы.

Мы плавали, ловили рыбу, катались на лошадя. Синтия стреляла по консервным банкам из 22-го калибра. Когда она едва не наступила на гремучую змею, то выхватила пистолет и размозжила змее голову выстрелом. Мы наслаждались каждой минутой, и Синтия могла бы провести здесь и год, но я скучал по жизни в городе. Я хотел продолжать бегать и оставаться в форме. Да и мои кошмары продолжались. Очевидно, женитьба не могла исцелить все раны. Синтия многое слышала о моем пребывании в плену от Гарри Рида, хотя и не в подробностях. Я никогда не рассказывал ей о кошмарах, и во время ухаживания она иногда спрашивала меня о пережитых испытаниях, но никогда не настаивала, предоставляя мне решать, хочу ли я говорить об этом. На самом деле мне этого не хотелось.

Из-за отчаянной нехватки квартир нам было негде жить, так что мы какое-то время оставались с Гарри и его матерью и это было не очень хорошо. Эта ситуация только добавила мне раздражения, которое я иногда изливал на Синтию. Что еще хуже, оказалось, что отец Синтии, который лежал в больнице с приступом бронхиальной астмы, когда узнал о нашей свадьбе, испытал еще один жестокий приступ. Только мать Синтии разговаривала с нами, но и она дала понять, что день нашей свадьбы был самым худшим воскресеньем в их жизни и им пришлось просто захлопнуть двери от неизменных репортеров, которые просили дать комментарии.

В конце концов с помощью одного друга мы нашли дешевую квартиру – скорее, даже комнату – в Эджмонт Манор, на пересечении Вермонт Авеню и Голливудского бульвара. Это было не лучшее место для начала семейной жизни. Я считал его унылым и выходил так часто, как только мог, встречаясь с друзьями, выпивая, посещая вечеринки. Я официально уволился из армии в августе, но голливудские знаменитости или будущие знаменитости все приглашали меня к себе домой в гости или на вечеринки в честь победы. Я шел туда, обрадованный наличием выпивки и компании, но и расстроенный тем, что я прекрасно знал – мне нечем отплатить им за гостеприимство. Потихоньку я соскальзывал обратно в депрессию.

Синтия тоже ходила на вечеринки, но не пила и от одного бара к другому шла ровно, как по нитке. В некоторых отношениях она идеально подходила к моему стилю жизни. Мы ходили на футбольные матчи ЮКУ. Она встречала моих университетских приятелей. Мы прекрасно ладили и обожали друг друга. Но идеи моих друзей о том, как следует веселиться, ей, по большей части, не нравились. В конце концов ей все это надоело и она все чаще погружалась в себя. Вскоре наступил тот вечер, когда она сказала, что я могу идти один – если уж должен идти.

Синтия предпочитала остаться дома или пойти в кино с подругами. Однажды вечером я взял пару пива и сидел с приятелями с Олимпиады в ресторан Никоделлс. Потом я отправился навестить друга, но, кажется, выпил гораздо больше, чем две кружки пива. Не помню, как я ушел из его дома, но очевидно я был настолько пьян, что без всякой цели блуждал по холмам Голливуда, понятия не имея, куда еду. Через несколько часов я остановил машину, вышел, помочился под деревом и направился, как я думал, к своей квартире. Но это точно была не моя квартира. В конце концов, около четырех утра, после того как я долго кружил, стоптав каблуки новых туфель, я выбрался на верную дорогу. На следующее утро я заявил в полицию об угоне машины. Через два дня ее нашли в нескольких милях от нашего дома.

Я решил, что мне что-то добавили в пиво, и больше не ходил в Никоделлс, но истина состояла в том, что у меня начались алкогольные провалы в памяти, и я не мог вспомнить, чем занимался на протяжении часов. Например, я помню, что однажды вечером сидел в баре в другом и юной парочкой, как все огни погасли, и я понял, что кто-то помогает мне сесть в машину.

- В чем дело? – спросил я встревожено. – Что случилось?

- Тебе преподали небольшой урок, - ответил мой приятель. – Мимо нас проходил какой-то парень со своей подружкой и ты вдруг хлопнул ее по тому, по чему не следовало. Ее парню это не понравилось и он хлопнул тебя – куда следовало.

Мои драки заканчивались все хуже. В баре Ньюпорт-бич меня случайно толкнул человек, который весил фунтов на пятьдесят больше, чем я. Меня это не остановило. Кровь моя вскипела местью. Мы вышли на пляж и я плясал вокруг него, пока у него не закружилась голова. Затем я атаковал, нанося удар за ударом, пока он не упал, а потом принялся возить его лицом по песку. Внезапно я превратился в того подростка, что избил водителя грузовичка в кровавую кашу и оставил на обочине, не зная, жив он или мертв.

Понимая, что я нуждаюсь в помощи, Синтия отставила свои страхи и раздражение и попыталась успокоить меня, вернуть мне хотя бы часть самоуважения. Но единственное, что мне помогало (хотя бы временно), была очередная доза чествований, как на церемонии переименования аэродрома Замперини в Торрансе. Сидя там с женой и семьей, слушая речи мэра и нескольких армейских шишек, которые были щедро пересыпаны комплиментами в мою честь, я думал, что бы они сказали, если бы знали и лучшие мои поступки, и худшие, и всех демонов, что присутствовали в моей жизни.

Во время небольшой вечеринки на яхте Гарри я совсем потерял над собой контроль. Синтия согласилась пожарить нам стейки на крошечной слабой бутановой печке, и пока она сражалась с этой штукой, мы безжалостно ее вышучивали. Когда стол уже был накрыт, я отвесил еще одну унизительную шутку в ее адрес. Это переполнило ее чашу терпения. Сказав, что уходит, Синтия выбралась с яхты и пошла к машине. Я кинулся за ней.

- А ну возвращайся на яхту, - велел я. – Ты портишь вечеринку.

- Не пойду, - ответила она. – Или отвези меня к своим родителям, или дай денег на автобус.

Она села в машину. Я сел туда же, и с раздражением повторил свой приказ. Она ничего не ответила. Не соображая, что делаю, я схватил ее и… достаточно сказать, что она задыхалась и кашляла, когда я ее оставил. В шоке я побежал обратно на яхту, к выпивке. Синтия пешком отправилась к моим родителям.

В ту ночь, когда я лежал один в постели, кошмары вернулись с необычайной четкостью. Когда мои пальцы сомкнулись на горле Птицы, раздавливая его кадык, я проснулся и, крича, сел на кровати. Будь здесь Синтия, она бы меня успокоила, но ее не было. Обливаясь потом, я вспомнил, что произошло в машине. Меня била дрожь. Я не могу поквитаться с Птицей, не могу отплатить за свою жизнь в Японии, так теперь отыгрываюсь на других. А что если посреди кошмара я схвачу Синтию за шею? Я не мог больше уснуть. Я сел и стал смотреть в окно, на уличные огни, потом – на рассвет, а потом отправился на пробежку и бежал так, будто хотел убежать от всего, что случилось со мной.

Мы с Синтией помирились, и я решил, что тренировки мне помогут лучше. Я купил новые беговые туфли и стал тренироваться в Сити Колледже Лос-Анджелеса. Синтия измеряла мое время.

Я делал это, чтобы вернуть себе самоуважение. Я снова хотел побеждать, хотел заполнить дыру в моей жизни. И все же, хотя я подбадривал себя, как только мог, я все же и был возмущен. Почему я должен бегать? Почему люди настаивают, чтобы я снова попытался? Разве моих прошлых достижений недостаточно? Может, если бы я не хвастал в клубах и всяких организациях, что платили мне хорошие деньги за право послушать Великого Замперини, что вернусь на следующие три Олимпиады, я бы вел себя по-другому. На самом деле, никто не заставлял меня бегать, кроме меня самого; я все еще считал, что истинное мое призвание – спорт.

Однажды утром я разогрелся несколькими короткими пробежками, затем потрусил к Синтии. Она сказала, что у меня «хороший шаг» в новых туфлях. Я резко оборвал ее:

- Помолчи-ка и просто измеряй мое время.

Она сморщилась и начала плакать, но я остался холоден. Я ведь дал ей деньги, квартиру, веселое времяпрепровождение, а скоро я снова буду знаменитым бегуном. Чего еще она хочет? Кроме того, последние несколько месяцев и мне было нелегко: все эти кошмары, выпивка, провалы в памяти. И я ведь бросил пить ради тренировок. Разве она не видит, как я стараюсь?

- Поставь часы, как я говорил, и называй время, когда я буду пробегать мимо тебя. Говори громко. Ты должна кричать, чтобы я тебя слышал.

Я встал в стартовую позицию, думая: «Ну, была не была». Я посмотрел вперед, на длинную прямую дорожку. Время доказать, что я могу это сделать. Потом я взглянул на Синтию и, когда она крикнула: «Беги!», рванулся вперед. На мгновение разум мой стал пустым, спокойным, а тело само вспоминало, как надо двигаться. Я прошел первый поворот и бежал по второй длинной стороне. Шесть недель я тренировался в тяжелых теннисных туфлях, бегая и занимаясь ходьбой в Гриффит Парке, принимал водные процедуры, массажировал ноги. Подготовка должна была принести плоды. Туфли казались мне легкими и я ощущал себя таким свежим в чистом, бодрящем осеннем воздухе. Хороший шаг, и правда. Я изо всех сил рвался вперед, стараясь показать наилучшее время. Но когда я пробежал мимо Синтии, она закричала:

- Шестьдесят восемь!

Шестьдесят восемь? Наверное, она неправильно посчитала. Я всегда бежал первую четверть быстрее. Я еще поднажал на втором круге, слыша безжалостное тиканье часов. Но внезапное стеснение в груди и напряжение в икрых показали мне, что я слишком напрягаюсь. Я немного замедлился и позволил себе бежать по инерции, но сосредоточенность моя пошатнулась. Я вдруг подумал об охраннике в Наоэцу, который столкнул меня со сходен с сотней фунтов угля на спине.

- Две семнадцать! – воскликнула Синтия.

Второй круг был еще хуже первого. Должно быть, она ошиблась. Я запаниковал. Что, если я не смогу больше бегать? Что, если я все потерял? Я забыл о том, как чередовать быстрый и медленный шаг, и рванул вперед, как в университете, когда наступал решающий момент.

И тут же острая боль пронзила мою икру и колено. Очень плохо, подумал я, и еще поднажал. Может, надо просто лучше размяться. В любом случае, я должен узнать правду. Я проигнорировал боль и пробежал еще один круг, а затем – последний. Я даже не слышал время, которое выкрикнула Синтия. Я только знал, что как ни сильна боль, я должен продолжать.

Я должен был это знать. Нога горела и пульсировала от боли, и я закрыл глаза в агонии. Закончив последний круг, я понял, что все напрасно. Не будет ни нового начала, ни возрождения, ничего.

Я пересек финишную прямую и упал на траву. Синтия поспешила ко мне.

- Четыре двадцать восемь, - сказала она. – Неплохо.

Но в глазах ее я видел, что она все поняла.

Я перевернулся и сел. Поврежденная лодыжка, растянутое колено, порванный мускул, который никогда не исцелится. Я должен был отказаться от мечты. Бег был моей жизнью, а теперь все кончено. Японцы занесли на свой счет еще одну победу. Я уронил голову на скрещенные руки.

- Все хорошо, дорогая. Помоги мне добраться до машины.

Я покинул стадион, побывав бегуном последний раз, опираясь на плечо 110-фунтовой хрупкой женщины, не слыша хвалебных возгласов с трибун и лишь с несколькими любопытными мальчишками в виде зрителей.

За паникой я испытал чувство унижения. Я так часто хвастал в речах, на радио, в газетных статьях, что вскоре вновь стану бегуном, что теперь не мог так просто взять свои слова назад или проигнорировать. А мои новые друзья, всегда готовые посмеяться над другими, посчитают, что это очень смешная шутка? Или, что будет еще хуже, начнут задавать жалостливые вопросы и утешать меня всякими успокоительными пошлостями? Мне не хотелось этого выяснять, и я избегал вечеринок и мероприятий, где могли бы возникнуть такие ситуации.

Когда подавленность немного рассеялась, ее сменил устрашающий гнев. Кошмары, головные боли, так хорошо распланированная карьера, которую у меня украли. Что же больше могли сделать японцы? «Боже», - сказал я громко, сидя днем у окна нашей квартиры, когда Синтия ушла, - «что же еще ты позволишь им сделать со мной? Что еще ты сделаешь со мной?»

Я ждал ответа, но его не было. И почему бы? Первый раз за целый год мне пришло на ум обратиться к Богу и снова это был момент отчаяния. Я делал так на плоту и в лагерях, когда обещал посвятить Богу жизнь, если он поможет мне выжить. Разве я сдержал обещание? Нет. И на этот раз, вместо обещаний, я только злился, жаловался и винил. Но я винил не себя, я винил Бога. Слушал он меня или нет, но если, как я иногда подозреваю, Бог изредка взирал на меня, я не могу сказать, что в тот раз он не обращал на меня внимания.

Я погрузился в уныние, сожаления, стал пить. Из этого настроения самосожаления выросла новая, довольно странная идея. Я уже достиг многих целей, теперь у меня осталась одна: собрать побольше денег, вернуться в Японию, найти Птицу и убить его, как он того заслуживает.

Луи с родителями



Луи с женой Синтией




Однако это был человек, который умел заводить друзей :)

Про Синатру забавно, впрочем, я это уже постила. И да, какое хладнокровие – сесть на самолет и снова полететь.

Луи просто невероятно повезло с женой, что станет ясно из дальнейшего. И Синтия, и правда, была красавицей и умницей. А вот он сам вел себя иногда просто несносно. Хорошо, что это продолжалось недолго и он потом взял себя в руки. А то душить жену – это прямо скажем, ужасно. Хорошо еще, что она сумела это простить.
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • Всемирная пандемия глупости

    На работе - сотрудница уверяет, что "коронавирус придумали, чтобы сократить население Земли". Мама уверяет, что подростков будут прививать и у них…

  • (no subject)

    Температура еще есть (38), но чувствую себя намного лучше, слабость почти ушла. Ночь прошла нормально.

  • (no subject)

    Сделала прививку сегодня в 11 часов (ну, ту самую, с чипом, ха-ха). Буквально часа через три меня накрыло такой слабостью, что я едва досидела на…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments