Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Часть 2

В Маниле, к сожалению, я оказался в той же ситуации, что и на Окинаве – и даже хуже. На Окинаве я получил в подарок редкую и ценную бутылку виски, но кто-то украл ее из моей палатки в Маниле, и я снова не мог получить ни еды, ни одежды. И я сделал то же, что и раньше: направился в палатку Красного Креста и рассказал свою историю. Девушка, сидевшая там, свела меня с Джо Лэйтином, большой шишкой агентства «Рейтерс» в Тихоокеанском регионе. (В самом деле, у девушек из отделения Красного Креста на Тихом океане были обширные знакомства, и они знали, как извлечь из них толк).

- У меня большая проблема, - сказал я Джо. – Я до смерти голоден и не могу получить талоны на еду.

Когда я рассказал ему свою историю, он принял все так близко к сердцу, что немедля отправился со мной в штаб, поговорил с полковником и все уладил. Для военного корреспондента у него было много связей. Он также взял у меня интервью для своей передачи на NBC* Радио.
*NBC (The National Broadcasting Company) – Национальная радиовещательная компания (прим. перев.).

Когда японцы покинули Манилу, они оставили там нищий, разрушенный бомбами город, даже, скорее, одну скорлупу от города с сотней тысяч мертвецов. Это место было крайне непривлекательным. Навевающим тоску. По крайней мере, на Окинаве, после отбытия других военнопленных, я был единственным оставшимся бывшим пленным; выбивающимся из общего ряда, уникальным. В Маниле я был никем. Я слонялся вокруг, под дождем, который никогда не кончался, и мир вокруг был полон грязи и тоски.

Я хотел побыстрее оттуда убраться, но надо было ждать авиарейса. Джо Лэйтин попытался помочь мне получить место, но чиновник в штабе сказал:

- Вы что, шутите? Перед ним в списке восемьдесят один полковник, ожидающий вылета домой.

Джо все-таки добыл бумагу на вылет, и я заполнил ее, подождал пару дней, но никто не звонил. Мы с Джо пошли в штаб. Он увидел стопку бумаг с разрешениями на вылет и перебрал их, пока не нашел мое – в самом низу. Он положил его наверх и сказал дежурному офицеру:

- Он летит следующим самолетом.

Офицер не стал спорить. «Рейтерс» может тебя уничтожить, если захочет. (Позже Джо станет журналистом в Голливуде и будет работать в качестве пресс-секретаря президента Линдона Джонсона).

Я легко отделался. Нормальным было отдать бутылку виски или блок сигар – следующий по ценности товар – чтобы продвинуться вперед в списке. В ВТУ – Воздушном транспортном управлении - процветало настоящее вымогательство. Они должны были возить товары для офицеров и рядовых, а еще запчасти для самолетов. Выше всего ценились алкоголь и сигары, можно было назначать любую цену и получить ее, потому что деньги для солдата на войне на каком-нибудь далеком атолле ничего не стоят. Сотня долларов за бутылку? Конечно! Двадцать пять долларов за сигару? Окей! ВТУ получали все это от парней вроде меня, которые хотели достать место на самолете вне очереди.

ВТУ также возило товары для высших чинов. Я столкнулся с несколькими офицерами, которые были настоящими алкоголиками. Некоторые говорили, что если бы у тихоокеанских генералов не было столько выпивки, война кончилась бы года на два раньше.

Я вылетел из Манилы на Гавайи на новой модели транспортного самолета, С-54 «Скаймастер»*, военной версии DC-4, которую Дуглас МакДоннел ввел на гражданских авиалиниях в 1946 году.
* «Повелитель неба» (прим. перев.).

Экипаж знал, кто я, и пригласил лететь на мостике. Так я узнал, что статья Роберта Трамбулла обо мне попала на первую страницу «Нью-Йорк Таймс», а потом ее перепечатали другие газеты, «Гонолулу Эдвертайзер», «Детройт Фри Пресс», «Католик Дайджест» и, наконец, мой родной «Торранс Геральд». Позже статья печаталась в «Тайм» и «Ньюсуик» и еще много где.

Хотя раньше, когда я бегал, мне нравилась шумиха в прессе, теперь статья в «Нью-Йорк Таймс» оставила меня равнодушным. Трамбулл написал ее хорошо, но тогда, в Йокогаме, он лишил меня самого ценного: кока-колы и пончиков. Знаю, это звучит немного безумно, но таковы приоритеты бывшего военнопленного.

Я рассказал летчикам несколько историй, когда мы приземлились на маленьком островке, чтобы заправиться. Мы вышли размять ноги, и пилот спросил:

- Ну как тебе остров?

- Не на что смотреть, - ответил я.

- Это сейчас так, - заметил он. – Ты здесь провел сорок три дня. Это же Кваджалейн.

- Где же все деревья? – спросил я.

- Уничтожены огнем с моря. Осталось только одно дерево.

Мы пошли посмотреть на него, и так оно и было.

Гавайи были настоящей утопией. Сначала я получил долго ожидавшие меня нашивки капитана. Потом друзья познакомили меня с легендарным каноистом Дюком Каханамоку, который пригласил меня в Аутригер* Каноэ Клуб и показал там все. Все Гавайи гуляли и ликовали, потому что война кончилась. Когда гражданские видели нас в форме, то всегда желали купить нам выпивку. Выпивка лилась рекой, вокруг было множество девушек. Не помышляя ни о будущем, ни о прошлом, я пил, танцевал и объедался, и не думал благодарить никого, даже Бога, за то, что остался жив. Что лучше всего, я вел себя так, «оставаясь» в госпитале, потому что у меня еще было какая-то тропическая болезнь, которая, впрочем, не требовала особого лечения. И снова я не торопился домой.
*Аутригер – шлюпка с выносными уключинами (прим. перев.).

Фред Гарретт, тот пленный, которому ампутировали ногу на Кваджалейне, лечился в том же госпитале. Мы шатались без дела туда-сюда и боролись на пляже Вайкики. Люди думали, что я совсем сошел с ума – дерусь с одноногим, но Фред был высоким и сильным и хотел показать, что ведет нормальную жизнь.

Ну и конечно, за такую хорошую жизнь пришлось расплачиваться. Я был чем-то вроде знаменитости, «героем», вернувшимся домой, и все такое, и окружение генерала Арнольда решило, что я строю из себя идиота, напиваясь и гуляя на вечеринках каждый день. Арнольд, которого бомбардировали запросами моя семья, друзья и журналисты, послал весьма суровый приказ: «Убирайтесь отсюда любым возможным способом», что означало: езжай домой, даже если придется грести на лодке.

Я тут же уехал, удивляясь, что я сделал такого плохого, кроме того, что пытался компенсировать себе несколько лет ада.

2 октября 1945 года я прилетел в Сан-Франциско и отправился в Леттерман Госпиталь, где прошел обследование. Там у меня обнаружили еще что-то тропическое, и я согласился лечь туда на недельку. В то время Фред Гарретт и я делили одну комнату и пытались посмотреть город.

Из-за статьи Роберта Трамбулла о моем воскрешении из «списков погибших» на меня постоянно охотились орды репортеров. Я быстро понял, под каким давлением генерал Арнольд прервал мои островные каникулы, так же, как и то, что армия снова извлечет выгоду из рекламы моих приключений. Свет рампы сиял вовсю. Телефоны разрывались от просьб об интервью и звонков от всяческих доброжелателей. Организации хотели, чтобы я произносил послеобеденные речи. Ужас. Но, конечно, я быстро решил, что лучше наслаждаться вниманием, чем злиться на него. Со мной уже было подобное и хорошо было почувствовать себя, как раньше.

Чтобы контролировать ситуацию, я встретил прессу в госпитальной приемной. Журналисты в основном вели себя вежливо, и интервью были не слишком интенсивные, хотя приходилось иногда отвечать несколько сурово. Если интервью длится десять-пятнадцать минут, это хорошо, но если вы хотите услышать всю историю целиком, ну, у вас есть месяц? Я отсылал их к статье Трамбулла.

Банкет в мою честь в Сан-Франциско Пресс Клуб был предвестником будущей моей жизни и ностальгическим воспоминанием о славных днях, когда я бегал. Фактически сейчас было даже лучше, потому что в общий пакет входило еще и благоговейное уважение вкупе с желанием помочь мне забыть об испытаниях. Точно так же, как суровые тренировки вознаграждаются на соревнованиях, я вскоре не мог отделаться от мысли, что «заслужил» все внимание, которое выпало на мою долю. Сидя на возвышении, я испытывал довольное восторженное тепло, возникающее частью от окружающей лести, частью от алкоголя. Фред наполнял наши бокалы, как только они пустели, глаза мои краснели, и я становился красноречив. Когда приходило время для речи, я не только говорил о прошлом, но и давал обещания на будущее.

- Перед крушением самолета, - говорил я, - я сказал, что в этих ногах скрыто еще много миль. Ничего не изменилось. Я снова буду бегать. На самом деле, я надеюсь бежать не только на Олимпиаде 1948, но и еще на трех следующих!

Дерзкое обещание, не говоря уж о том, что оно противоречило моему заявлению на радиошоу Джо Лэйтина в Маниле. Думая о травме, которую я получил, когда меня столкнули со сходен с сотней фунтов угля на спине, я сказал:

- Я покончил с соревнованиями по бегу, все благодаря японцам.

Чтобы четко выразить нашу огромную радость от пребывания на родине, дам слово Фреду. Нетвердо опираясь на единственную ногу, упершись в стол руками для поддержки, он широко улыбнулся и сказал:

- Ох, как же прекрасно быть дома и снова видеть вокруг столько толстых людей.

Его слова заставили меня взглянуть на себя, весящего уже около 160 фунтов – на свою рыхлую, мягкую плоть, вовсе непохожую на упругие мускулы.

Через пару дней я взял телефонную трубку после звонка телефона – кажется, уже сотый раз за день. Сухой голос медленно сказал мне прямо в ухо:

- А я говорил им, что ты слишком упрямый, чтобы умереть.

Я молчал, кажется, целуя вечность, потом воскликнул:

- Пит! Ты где?

- В сорока милях от тебя, Детка. Скоро буду у тебя.

- Тебе дали отпуск?

- Нет. Ушел в самоволку. Скоро увидимся, я только найду транспорт.

Позже Пит объяснил, что один приятель-моряк вбежал к нему в комнату и закричал:

- Пит, а ну взгляни-ка! Твой брат уже дома!

Питу так хотелось со мной встретиться, что он покинул Сан-Диего без разрешения и прилетел во Фриско на морском самолете. Я был очень тронут, что он пошел на такой риск – и вздохнул с облегчением, когда этот проступок сошел ему с рук.

Через час мы крепко обнимались без всякого стеснения.

- Я знал, что с тобой все в порядке, - повторял он снова и снова. - Все думали, что я сошел с ума. Я говорил маме: «Если Луи доберется до твердой земли, с ним все будет хорошо. Дайте ему только зубную щетку и нож – и он уж позаботится о себе».

Я только улыбался и ничего не отвечал.

- Знаешь, что мы с папой собирались сделать, если ты не объявишься? – продолжал он. – Мы хотели накопить денег, купить лодку и плавать от острова к острову, пока не нашли бы тебя. Я ведь знал, что ты жив, где-то там!

Не помню, что я сказал в ответ. Меня так переполняли чувства, что я едва сдерживался.

Пит отодвинул меня на расстояние вытянутой руки и сказал:

- А ну-ка, я посмотрю на тебя.

И он осмотрел меня всего.

- Эй, парень, тебя что, кормили кремовыми пирожными? – пошутил он, хотя это была совсем не шутка.

- Я знаю, что надо сесть на диету. Дай мне время. Я два года только и делал, что мечтал о еде.

Я внимательно взглянул на Пита, и улыбка моя поувяла. Волосы, когда-то такие же густые, как у меня, были редкими и тонкими, в них было больше седых волос, чем каштановых. Лицо его было усталым; тело – худым и изможденным.

- Что с тобой случилось, старина?

- Мальчик, ты совсем не уважаешь старших, - сказал он, похлопав меня по руке, и сменил тему. Позже я узнал, что он так изменился по большей части из-за тревоги о моей судьбе. Таков был Пит. Он был моим наставником, советчиком, тренером, телохранителем. Мы были так близки.

Через день после прибытия Пита мы мирно разговаривали в комнате для гостей госпиталя, когда туда буквально ворвались журналисты и схватили Пита для интервью, по ошибке приняв его, худого и изможденного, за Луи Замперини, военнопленного, который два года голодал. Мы тут же поговорили и исправили ошибку.

Пит пять дней оставался в ближайшем мотеле. Мы говорили о папе и маме, о сестрах, о беговой дорожке и стадионе, о его флотской службе в Сан-Диего. О моем плене и том, что писали в газетах, мы разговаривали редко – не потому, что я не хотел, а потому, что мы оба чувствовали, что семья важнее. Семья на первом месте.

В конце концов генерал Арнольд, с которым я так никогда и не встретился, специально послал в Сан-Франциско самолет В-25, который доставил нас с Питом в Лонг-бич, и так мы вместе прибыли домой.

***

Хотя на этот раз все было по-другому, но когда моя семья встречала меня, сходящего с самолета, я не мог не вспоминать о том времени, когда вернулся с Олимпийских игр. Я немедленно подбежал к маме и обнял ее. Она никогда не теряла надежды, что ее мальчик жив, и теперь была вне себя от радости. Думаю, большинство матерей думают так же, хотя их мужья и сыновья так и не возвращаются. Я обнял и отца с сестрами. Все плакали от счастья, и я знал, что это брат вдохновлял родителей не терять надежды. Там был даже Строге, начальник полиции Торранса, сирена его полицейской машины завывала вдалеке. Но когда мы ехали домой, жутковатого молчания было больше, чем оживленных разговоров. Я не рассказывал поразительных историй о моих выдающихся товарищах по команде, вкусной еде или краже нацистского флага. Единственным моим достижением было то, что я остался жив.

Мы повернули на Грамерси-стрит и остановились перед номером 2028, белым домом, который я так хорошо помнил. Когда мне не снились кошмары, как я душу Птицу, мне часто снилось, что я отдыхаю на диване в комнате, пока мамины каблучки цокают по сине-голубому линолеуму на кухне, и слежу за тем, как она готовит обед.

Внезапно меня всего затрясло; это было так похоже на сон. Я хотел войти, но боялся. Что если реальность совсем не такая, как мои сны? Разве дом будет таким же, каким я его оставил? Но почти все было, как прежде: за исключением камина.

- Он развалился из-за землетрясения, - объяснила мама.

А кровать в моей комнате была застелена, ожидая меня.

Вскоре начал трезвонить телефон, и дом наполнился друзьями, официальными лицами, фотографами. Каждый раз, когда я поворачивался, меня ослепляла вспышка. Голоса становились все громче, сливаясь в шум прибоя. Мое тело цепенело, перед глазами все расплывалось.

Что случилось, Луи? Ты дома. Вот мама, она плачет – не плачь, я здесь, все хорошо, это извещение о смерти не стоит даже бумаги, на которой напечатано, не беспокойся… почему я ничего не чувствую?

Я услышал голос прямо над ухом:

- Посмотри-ка на кухне, Луи.

И другой голос:

- Как насчет снимка, Луи?

Я шел, как во сне, едва замечая выжидательные улыбки на лицах, что постоянно меня сопровождали. На кухне я увидел ужин: ньоки и равиоли, стейк, ризотто, бискотти, приготовленные на старой белой с зеленым плите Ропера – все то, что я описывал раз за разом Филу и Маку на плоту. И я с болью вспомнил, сколько раз обедали мы за этим огромным белым столом, который папа сделал своими руками, и молча поник головой над тарелкой. Затейливые бутылки с разными надписями покрывали весь стол. Вино – это было хорошо.

Мама взяла бутылку и показала мне.

- Наш сосед через улицу принес бутылку, когда тебя объявили пропавшим без вести, - сказала она. – Он сказал, что не будет это пить, а выпьет с тобой, из этой самой бутылки, когда ты вернешься.

Множество бутылок, знаки веры в мое возвращение, были надписаны именем дарителя.

- И даже когда пришло извещение о смерти, - воскликнула мама, - бутылки все равно появлялись!

На другом кухонном столе я увидел печенье, которое испекла моя сестра Сильвия. Оно было в форме букв: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ ЛУИ».

В жилой комнате было еще больше снимков, вспышек и голосов. В конце концов я сбежал и бродил без всякой цели по дому, пока не зашел через заднюю дверь в гараж. К своему удивлению я обнаружил внутри свой «Плимут» 1939 года с откидным верхом. По крайней мере, родители его не продали. Когда я провел рукой по натертой поверхности и похлопал по откидному верху, все мое оцепенение исчезло, и словно бы рухнул какой-то барьер. Я побежал обратно, рыдая. И вскоре оказался в чьих-то объятиях.

За ужином я был слишком растревожен, чтобы съесть все мамины блюда, но ризотто я съел до последней рисинки. Потом мы пили кофе, и я заметил, что все смотрят друг на друга, будто спрашивая: - «Сейчас?» Мама кивнула, и все разом вышли из комнаты, чтобы вернуться через несколько мгновений с яркими коробками в руках. Это были подарки, помеченные: «Рождество 1943», «Рождество 1944», «26 января 1945» (мой день рождения). На них были надписи типа: «Думаем о тебе в твой день рождения, где бы ты ни был» и всякое подобное. Это было однозначное доказательство, что мои родные никогда не теряли надежды, никогда не переставали верить, что я жив, и это поразило меня до глубины души, не только подтвердив их любовь, но и показав мне – несмотря на все прежние различия – откуда взялся тот упрямый дух, что помогал мне держаться на плоту и в лагере. И, подумать только, это ведь была та моя семья, которую я часто игнорировал, мама, которую я давным-давно обвинил в том, что она любит Пита больше меня. Я был пристыжен и переполнен чувствами.

Родные и друзья не пытались спрашивать меня о войне или лагере военнопленных, разве что сказали – с удовольствием отметив благополучный исход – что ежемесячные выплаты по моей страховке приходили почти год и деньги они клали в банк, не тратя – еще один символ их веры в мое возвращение.

Я тоже не хотел говорить о войне. Когда некто возвращается домой из тюрьмы, вы же не спрашиваете сразу: - «Ну и как тебе этот большой дом?» Вы приглашаете его к ужину и говорите о других вещах – как он себя чувствует, вернувшись туда, где может свободно ходить на охоту и рыбалку, бегать, чем он собирается теперь заняться. В ином случае это как напоминать больному, что у него рак. Кроме того, я все рассказал Трамбуллу, мои родители читали эти статьи, а каждая газета в стране потрудилась их перепечатать.

Родители тоже давали интервью. Одна газета процитировала слова моего отца: «Эти япошки не смогли его сломить. Знаете ли, мой сын довольно упрямый». Мама едва не расплакалась, думая о совсем другом исходе: «Для меня теперь девятое сентября – День Матери, потому что именно в этот день я точно узнала, что мой сын возвращается домой».

Оба попали в самую точку и, фактически, подвели итог всему, что я чувствовал. Ну, почти. Говоря журналистам о своем возвращении домой, я закончил на сентиментальной ноте: «Это как Рождество, только лучше».



Журналист прямо какой-то японец – долго допрашивает и морит голодом. Нехорошо :)

С другой стороны, именно благодаря прессе он в Японии выжил. Так что журналисты со своими статьями его, можно сказать, спасли.

Очень даже понимаю, почему Луи столько времени торчит в госпиталях, выпивая и гуляя с медсестрами. Надо было хоть немного отойти от кошмара. Да и невеста его дома не ждала, а родители… ну что родители. Подождут, конечно. Но потом ему за это стыдно.

Со списками нехорошо вышло. И хорошо еще, что люди понимающие попались.

Встреча с семьей такая трогательная :) И да, оптимизм там, видимо, наследственный :)


Вскоре после освобождения



С Фредом Гарреттом - тем самым летчиком, которому ампутировали ногу на Кваджалейне, и с которым Луи встретился и подружился в Офуне.



Встреча с семьей у самолета

Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • Перевод из "Природы Средиземья"

    Смерть Этот машинописный текст занимает пять оборотных страниц экзаменационных работ кандидатов из Университетского колледжа Корк, Ирландия, где…

  • (no subject)

    На холиварке встретила удивительное: "Увы, натренировать высотную выносливость толком нельзя, поэтому умные люди, забираясь на высоту, делают это с…

  • (no subject)

    Прочитала про Гитлера и Габсбургов, весьма интересно. Не подозревала, что у них были такие запутанные взаимоотношения... Детей эрцгерцога…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments