Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Часть 1

Глава 11

Долгая дорога домой


Путешествие на поезде в Йокогаму через горы заняло около восьми часов. Мой разум все это время был спокоен, но желудок громко урчал от уже ставшего непривычным ощущения полной пустоты. В отличие от некоторых, кто ворчал о годах тяжелых испытаний или жаловался, что следовало скорее освободить нас из Лагеря 4-В, я думал все время о будущем, а не о прошлом. Я был счастлив - больше двух лет ада осталось позади; я знал, что пришло время думать о возвращении домой. Когда я увидел Звезды и Полосы над Йокогамой, то понял, что это сигнал начала новой жизни.

Другие люди тоже так думали.

- Я женюсь на богатой девушке, и пусть она заботится обо мне весь остаток моих дней! – воскликнул один рядовой.

- О, конечно, - сказали мы. – Вот так просто.

- Да, так просто, - не смутился он. – Я буду околачиваться там, где бывают богатые люди. Закон больших чисел: одна из них будет одинокой молодой девушкой, и я окажусь рядом в правильный психологический момент. Если проводишь целые дни в доках, то женишься на дочери рыбака. Вступи в клуб избранных и встретишь наследницу.

- Может быть, - сказал я. – Чересчур чувствительно на мой вкус.

Он пожал плечами и в том, что он ответил, я ощутил привкус горечи, которую испытывали все мы:

- Я просто не хочу больше никаких неприятностей. Пусть, для разнообразия, удача мне улыбнется.

***

Солдат, севший на поезд на остановке перед Йокогамой, рассказал, что нас там ждет. Я насторожил уши, когда он объяснил, что в здании рядом со станцией Красный Крест приготовил для нас кока-колу, кофе и пончики.

- Вы получите все, что захотите, - говорил он с понимающей усмешкой. – Медсестры и девушки из Красного Креста будут рады услужить вам.

Конечно же, всем немедля захотелось пройти в то здание. Как только поезд остановился, из вагонов хлынула толпа взволнованных, истекающих слюной, стремящихся к одной цели солдат и устремилась к сладостям и милашкам. Пробираясь через толпу, я услышал голос, перекрикивающий шум:

- Эй, у кого есть потрясающая история? У кого есть потрясающая история?

Мой приятель из военнопленных, Фрэнк Тинкер, схватил меня за рубаху, указал на меня и закричал:

- Эй, у этого парня есть невероятная история!

Я не хотел ни с кем разговаривать, я хотел добраться до угощения. Но человек, который кричал, остановил меня, когда я пытался пройти мимо, и спросил:

- Как вас зовут? Как вас зовут?

- Эй! – ответил я. – Мне сказали, что когда я сойду с поезда, то могу зайти в то здание и получить кока-колы, кофе и пончиков, столько, сколько захочу.

- Да, это так, - сказал он, - но ваш друг сказал, что у вас есть хорошая история. Как вас зовут?

- Луи Замперини, - отрывисто сказал я. – Окей? Я хотел бы…

- Минутку, минутку, - ответил он. Я чем-то его очень удивил. – Луи Замперини? Это невозможно. Он погиб.

А это удивило уже меня.

- Я уж точно знаю, кто я, - сказал я, - и я не погиб. Я – Луи Замперини.

- Мне нужны доказательства, окей? Я не могу печатать статью без подтверждения.

Лично я не хотел предоставлять никакие доказательства, ни для чьей статьи. Я хотел кока-колы и пончик. Но я старался быть вежливым настолько, насколько это было возможно.

- Давайте после того, как я возьму что-нибудь поесть, ладно?

Он покачал головой, явно не желая меня отпускать.

- Как вы докажете, что вы – Замперини?

- Японцы обчистили мой бумажник.

- Да? – сказал он.

- Но у меня сохранились восемь долларов в секретном кармашке и мой пропуск ЮКУ.

Только проверенные временем спортсмены, выступающие не менее трех лет, получали серебряный пропуск со своим именем. У меня был номер 265. Неохотно я вытащил бумажник и подал ему пропуск.

- Не могу поверить, - сказал он через мгновение, - но доказательство для меня достаточное.

Он представился в свою очередь:

- Роберт Трамбулл из «Нью-Йорк Таймс».

- Как я сказал, я – Луи Замперини, и я хотел бы поесть и попить.

Трамбулл сказал одному из своих приятелей:

- Сходи, возьми что-нибудь для Луи.

Я ждал еду, раздраженный, пытающийся думать, что мне сказать, пока Трамбулл бомбардировал меня вопросами, вытаскивая из меня каждую подробность, которую я мог вспомнить, включая такие, которые мне вспоминать не хотелось. Чем больше я говорил, тем больше его лицо вытягивалось от удивления.

Его приятель так и не вернулся с едой.

Когда Трамбулл закончил, я отправился в здание Красного Креста, умирая с голоду. Но мне снова не удалось сразу получить еду, потому что меня отправили в линию других людей, которых обсыпали сульфаниламидным порошком из трубы с выдувом. (Годы спустя мы узнали, что этот порошок ядовит. Его производитель выбросил некоторое количество порошка в океан между Каталиной и Пало-Верде, и службы очистки пляжей потратили миллионы на чистку. И рыбачить там стало невозможно).

Пока меня таким образом избавляли от вшей (или чего там еще), всю еду разобрали. Я пребывал в таком отчаянном желании поесть чего-нибудь американского, что стал исследовать пол в поисках кусочков.

На следующий день, ожидая на аэродроме Йокогамы самолет до Окинавы, я увидел стол у интендантского окна, где лежали лишние пайки. Я взял столько, сколько поместилось у меня в руках. Иметь продуктов в достатке – это было так прекрасно; а иметь их больше, чем нужно – это был полный восторг.

- Эй, эй, лейтенант, полегче, - сказал сержант, которому подобное было явно не в новинку. – Не беспокойтесь о еде. Там, куда вы направляетесь, вам дадут, сколько захотите.

- Мне так говорили, когда я сюда прибыл, - сказал я. – Но теперь я свой шанс упускать не собираюсь.

Я напихал в свою рубаху столько пайков, что она стала похожа на рождественский мешок, вспомнив, как набирал за пазуху маминого печенья, когда мне было семь, после того, как она наказала мне не брать больше печенья из банки. (Она поймала меня за этим и выбранила). Но когда вас морят голодом два года, вы отучаетесь кому-то верить. Хотя сержант, конечно, был прав. Когда я приземлился на Окинаве в тот вечер, Красный Крест поставил в аэропорту два разборных вагончика, в которых были все те же кока-кола, кофе, пончики и девушки-доброволки. Там были пирожные со взбитым кремом, желейные пончики, кексы. Я взял по одному каждого вида и насладился ими от души.

Окинава, где мы сражались в последней крупной битве на Тихом океане, находится всего в 350 милях от Японии. Мы послали туда 168 000 солдат, чтобы выбить 100 000 защитников, которые провели целый год, копая шестьдесят миль пещер, туннелей и подземных укрытий. Победа дорого нам стоила. Наши потеряли тридцать два корабля и 10000 убитыми и ранеными. Четырнадцать сотен самолетов камикадзе («камикадзе» означает «божественный ветер» по-японски, так назвали тайфун, который уничтожил монгольский флот в 1281 году) потопили двадцать шесть кораблей и погубили 3000 жизней американцев. Битва длилась пятьдесят один день, с 1 апреля по 21 июня 1945 года.

Теперь Окинава являлась перевалочной базой для возвращающихся солдат, военнопленных и оккупационных отрядов, отправляющихся в Японию. В качестве временных домов нас поместили в большие палатки с койками, где и велели укладываться спать. На следующее утро, яркое и солнечное, я встал рано, чтобы отправиться на медицинское обследование. Было очень странно чувствовать себя вновь членом свободного общества, но, как пациент, желающий посетить врача, я покорялся всему. Мне сделали три укола в руку, затем санитар велел мне пройти в комнату в конце здания. Пока я стоял в очереди, то заметил, что дверь в эту комнату постоянно закрыта; табличка на ней гласила: «Последняя доза*». Когда подошла моя очередь, я открыл дверь и неуверенно ступил внутрь. Там я увидел полковника, сидящего за столом, который был уставлен маленькими стаканчиками с виски. Я широко улыбнулся.
*Труднопереводимая игра слов, по-английски «shot» означает и «укол», и «глоток спиртного» (прим. перев.).

- Добро пожаловать домой, солдат, - сказал полковник.

Я без колебаний выпил свой стаканчик. Он приятно согрел меня.

Я встал в очередь за талонами на еду в столовой, но женщина-регистратор, изучив список на сколотых листах, отправила меня восвояси.

- Простите, - сказала она. – Эта еда только для военнопленных.

- Но я – военнопленный.

- Вы не занесены в список военнопленных.

Невероятно. Они думали, что я хочу бесплатно поесть, но хуже всего было то, что если бы они посмотрели на меня хорошенько, то поняли бы, что мне это очень нужно. Похоже на то, что если у вас нет талона к врачу, вы скажете:

- Но, доктор, посмотрите, я умираю.

- Ну да, пожалуй. Заходите.

Я попытался снова.

- Посмотрите, какой я худой. Я голоден. Я военнопленный.

Она осталась непоколебима.

- Извините. Не могу дать вам талоны. Вас нет в списках.

Не желая спорить, я пошел к палатке Красного Креста и по дороге сложил два и два. В Офуне, секретном допросном лагере, японцы не зарегистрировали меня в качестве военнопленного – и, очевидно, не сделали это и пре переводе в Омори. Но даже если так, я думал, что выступление по радио доказало армейскому начальству, что я жив – все же я был достаточно известен, так что если кто про это слышал хоть краем уха, это должно было попасть в новости – и кто-нибудь должен был добавить меня в списки военнопленных. Но этого явно не произошло. Видимо, все решили, что я уже там есть. Это поставило передо мной другую проблему: без допуска я не мог получить и новую одежду.

К счастью, девушка из Красного Креста отнеслась ко мне приветливо.

- Возьмите сами, - сказала она, указывая на разные шоколадки.

Я взял два сникерса.

- Почему вы не вместе с другими? – спросила она, пока я с жадностью их поедал.

- Я военнопленный, но меня нет в списках, и потому меня не допускают в столовую с другими парнями.

Когда я рассказывал ей мою историю, вошел лейтенант.

- Вот человек, который вам поможет, - сказала она.

Я рассказал свою историю и ему.

- Я адъютант генерала, - сказал он.

Он отвел меня к своему начальнику, который тоже захотел послушать мою историю. Но уже было время обеда, и я рассказывал свою историю так много раз, что генерал пригласил меня отобедать с ним, пока мы говорим.

Потом он спросил:
- Вы спешите попасть домой?

- На самом деле, не очень, - сознался я. – Я бы хотел остаться здесь, если можно. Мне нужно немного подкормиться. Не хочу, чтобы мама видела меня таким.

Генерал позвонил по телефону и вызвал доктора Эли Липмана. Он заведовал медицинскими службами на Окинаве и устроил госпиталь в части подземных укреплений, которые вырыли здешние первые обитатели. Липман взял меня на попечение и сделал так, что я получил питание и одежду.

В ту ночь, когда я спал, разразился тайфун. В палатке я был в безопасности, но мне нужно было в уборную, потому что я все еще страдал от дизентерии. К счастью, кто-то привязал веревку одним концом к шесту палатки, а другим – к шесту уборной. Я уцепился за нее и, следуя этой путеводной нити, прошел через ветер и дождь, и сел. Но как только я опорожнил кишечник, то ощутил гигантский удар: ветер поднял в воздух уборную и разметал ее по склону холма. Я мог только пробираться обратно через грязь и дерьмо, цепляясь за землю.

На следующий день все были ошеломлены: перевернутые корабли, одни самолеты поверх других. Мы едва нашли место поесть, и пока мы ели, дождь через крышу лил прямо в тарелки.

После улучшения погоды доктор Липман сказал:

- Ну, Луи, я нашел здесь ваших товарищей, одиннадцатую бомбардировочную группу.

Он отвел меня в их палатки, и как же я был рад их видеть! Думаю, они тоже, потому что они решили устроить вечеринку в мою честь.

У нас была только одна проблема: мало выпивки. Доктор Липман сказал:

- Не беспокойтесь о напитках.

Он смешал пять галлонов алкоголя из своих запасов с дистиллированной водой и сиропом колы и сделал «бурбон». Вечеринка была веселой и очень эмоциональной, в военном смысле, потому что все думали, что я погиб. Позже медсестры тоже захотели устроить праздник в мою честь. Я даже прокатился на джипе с хорошенькой медсестрой. Но я был хорошим мальчиком. Вообще-то не так давно я получил от нее письмо, в котором она спрашивала, помню ли я тот вечер. Прелестно!

Мои приятели прокатили меня по острову и показали всякие военные сооружения. Один из них сказал:

- Ты же из ЮК*? Здесь Бобби Пиплз.
*Южная Калифорния (прим. перев.).

Бобби Пиплз был школьным чемпионом по метанию дротика и играл в футбол. Когда я увидел его, он сказал:

- А знаешь что? Здесь Датч Уилкокс, - Уилкокс был одним из университетских деятелей. – Пойдем, повидаем его. Он очень обрадуется встрече с тобой.

Я сказал:

- Иди первым и скажи: - «Эй, я нашел тут парня, который бегает милю за четыре и шесть и хочет поступить в ЮКУ».

Датч должен был искать спортсменов для университета.

Пиплз зашел в комнату, и я услышал, как Уилкокс говорит:

- А ну давай его сюда!

Когда я вошел, Датч буквально упал в кресло, а при виде моего лица чуть не опрокинулся назад. Нечасто человек, которого ты считаешь обитающим на небесах, заходит сказать тебе «привет». Затем пришел Тайрон Пауэр, актер, и мы пошли обедать.

Я также встретил майора Пирса из моей прежней эскадрильи, который показал мне мой некролог из «Миннеаполис Стар Джорнал». Очень волнующе, что тебя так хорошо вспоминают, даже если похвалы и преувеличены.

Я слонялся по Окинаве, набирая вес, наблюдая, как военнопленные прилетают и улетают. Мне позвонил генерал и сказал, что прибывают оккупационные отряды из Штатов, они летят дальше в Японию, и не могу ли я с ними здесь встретиться? Он объяснил, что люди очень злы на японцев из-за их военных преступлений, и он боится, что солдаты начнут портить имущество и обижать женщин. Он хотел, чтобы я удержал их от такого чрезмерного проявления чувств, рассказав, что не все японцы плохие.

- Если вы можете успокоить их… - сказал он.

- Я не просто успокою, я скажу правду, - заверил его я.

Вскоре я стоял на сцене в большом каньоне перед такой огромной аудиторией, перед которой я никогда раньше не выступал.

- Были такие японские солдаты, охранники, которые были добры к нам, помогали, спасали жизни, - рассказывал я людям. – Один из них спас мою жизнь на Кваджалейне.

Где-то через три месяца деятели ЮКУ начали зазывать меня в Штаты, выступать в перерыве на футбольном матче. Я еще был очень худ и, честно говоря, внимание мне поднадоело. Доктор Липман спросил:

- Вы хотите отправиться домой?

- Не очень, - ответил я.

Нет, это не означало, что я не хотел повидаться с семьей. Интересно, сохранила ли мама крылья, которые я послал ей, отправляясь за моря? А что насчет улыбки на миллион долларов моего отца – не увяла ли она? А мои маленькие сестры, Вирджиния и Сильвия, все такие же застенчивые? И Пит? Он отправился во флот. Я знал, что он не ранен; удивится ли он, когда узнает, что я решил бегать снова, как только приду в форму?

- Не проблема, - сказал доктор Липман. – Я скажу, что по медицинским причинам вы еще не готовы к путешествию.

Это мне подходило, но позже я узнал, как испугалась моя мать, когда прочитала в газете, что некие медицинские причины мешают моему прибытию. И я почувствовал себя виноватым. На самом деле, я был настолько здоров, насколько это было возможно в тех обстоятельствах. Просто мне нравилось веселиться с медсестрами, пить самодельный «бурбон» доктора Липмана и я совсем не думал, что моя погоня за удовольствиями, которых я был так долго лишен, заденет кого-то другого.

С другой стороны, я только начал снова привыкать к миру, который когда-то оставил, и, шаг за шагом, вновь обретать доверие и чувство собственного достоинства, которых враг безжалостно пытался меня лишить. На самом деле, я их не лишился; я только не мог их показывать. Я мог бы быть самым сильным и упрямым человеком в мире, тем, кто бьет в ответ на любое обидное слово, но когда тебя контролируют двадцать четыре часа в сутки люди, которые могут избить или убить тебя за один только шаг в сторону из линии, ты волей-неволей становишься покорным. В лагере мы вели себя нормально друг с другом; только когда вокруг были японцы, мы «вели себя» как трусы. Не знаю, как точно это выразить, но ты либо принимаешь правила игры, либо платишь свою цену. Умный человек принимает правила игры, ровно настолько, чтобы выжить. Я никогда не видел, чтобы кого-то на моих глазах расстреляли, но в Японии был девяносто один лагерь, не считая тех, что были в оккупированных странах, и если я не был свидетелем такого ужасного дела, это не означает, что японцы не убили множество людей. Кроме того, я никогда не забывал имена на стене моей камеры на Кваджалейне.

Чтобы помочь военнопленным вернуться к обычной жизни, армия распространяла маленькую красную книжечку, выпущенную штабом ВВС по приказу генерала Хэпа Арнольда для «распространения среди возвратившихся из плена солдат ВВС». Называлась она «Возвращение домой» и была написана простым, живым и дружелюбным языком.

Вот как она начиналась:

«Хорошо? Плохо? И то, и другое? Не можешь определиться?

На самом деле, это нормально. Тысячи людей, которые вернулись до тебя, чувствовали то же самое. Некоторые из них хотели об этом поговорить. Но другие не хотели даже думать о своих ощущениях. Если ты тоже так настроен, то все нормально; тогда не переворачивай следующую страницу. Мы полагаем, что ты положишь это в свой вещмешок или другое место, где сможешь достать позже. Это время может наступить скоро».

Дальше шла история обычного солдата, Джона Брауна, рассказывалось о его возвращении домой, о страхе, о странном чувстве, что все изменилось, об изменившихся условиях, давались советы, куда дальше двигаться и как жить. Эти советы можно было свести к следующему:

«Не так важно, сколько помощи получил Джон Браун, в конечном итоге, для него этого оказалось достаточно. В конце концов он пришел к выводу: у каждого свой образ действий. Но, конечно, большое подспорье состоит в том, чтобы понять, что и почему происходит внутри тебя».

Я прочитал весь текст и решил, что я все делаю правильно. Я упаковал книжечку на тот маловероятный случай, если она все же понадобится еще раз.

Я задерживался на Окинаве, сколько мог, но в конце концов мне нужно было отправляться дальше. Следующей запланированной остановкой был Гуам, но я по ошибке сел на другой самолет, летящий в Манилу, столицу Филиппин. Сначала я вообще не хотел лететь; это был самолет В-24 с палубой из фанеры и с сорока военнопленными внутри. Но только так можно было попасть домой, так что я забрался внутрь. Посреди полета пилот получил сообщение, что Манила затоплена дождем, и потому он приземлился на маленьком аэродроме для истребителей между двух гор в Лаоаге, на севере острова Лусон. Мы приземлились на песчаном пляже, проехали между двух пиков и устроились на ночь.

На следующий день самолет развернули, и мы поехали по взлетной полосе, которая упиралась в воду. Внезапно я понял, что у нас проблема. Самолет уже должен был подняться в воздух, но он еще был на земле. Ветер дул навстречу, а полоса была слишком короткая для такой крупной и тяжело нагруженной машины. Я поспешил к окну бомболюка и выглянул наружу. Прямо перед нами была вода и земляной холм; я понял, что в песке прорыли небольшой ров, чтобы океан не заливал взлетную полосу. Я подумал: «О, нет, после всего, что я прошел, неужели я сейчас умру?» Потом В-24 стукнулся об холмик у конца взлетной полосы, подпрыгнул в воздух и полетел так низко, что вода с верхушек волн попала внутрь через плохо закрытые бомболюки и промочила нас. К счастью, самолет больше не снижался.

Недавно, после того, как мою историю показали по национальному телевидению, мне позвонили. Кто-то спросил:

- Вы Луис Замперини?

- Да, - ответил я.

- А как вы добрались с Окинавы до Манилы? – спросил он.

- Ну, - сказал я, - на В-24, но мы приземлились сначала не в Маниле.

И я рассказал ему всю эту историю.

Я спросил его, что он хотел узнать, и он ответил:

- Я был тем пилотом. Я почти что наложил в штаны. Мы едва избежали крушения. Самолет летел прямо над водой.

Приятно было узнать, что через столько лет мы оба еще живы.


Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • ЗиОЭ и авари

    Вот тут некоторые интересуются - как авари справлялись с проблемой "вторых браков". Договорились до того, что у каждого аваро - по гарему (интересно,…

  • О троллях Арды

    Итак, тролли. Всем известно, что эти существа, несомненно злые и весьма сильные, присутствуют в легендариуме Толкина. Интересно отметить, что в…

  • Имена вождей халадинов

    Имена у владык халадинов, как мне кажется, "составные" - начало у них на одном языке (языке Народа Халет), а конец - на другом (синдарине).…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments