Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:
Глава 10

«Сдохнет коза - сдохнешь и ты!»


Даже если принять во внимание варварскую жестокость моих тюремщиков, не могу себе представить, что они были настолько дьявольски изобретательны, чтобы спланировать все это: убрать Птицу из Омори, чтобы я воспрянул духом, а потом сокрушить меня, вновь отправив ему под начало.

Я был только одним из многих, но это так и выглядело.

Они знали, что я ненавижу Птицу до самых печенок. Я разрушил их планы на пропаганду, тогда они припугнули меня карательным лагерем. Я не испугался, а обрадовался. Я предпочел бы работать в угольной или соляной шахте, но быть подальше от Ватанабе. Сколько ночей подряд я мечтал задушить его? И как было лучше наказать меня, чем сделать явью мой величайший страх? Это был прекрасно разработанный, исполненный злобы план.

А что насчет самого Птицы? Была ли это его идея или он был изгнан в Наоэцу из-за моего отказа выступать на Радио Токио, а затем его умело использовали как пешку для моего мучительного наказания? Он отправился в Лагерь 4-В, но, думаю, он с большим удовольствием отправился бы в другое место.

Что бы там ни было, я уверен, что переплетение наших судеб не было случайным.

***

Наоэцу стоял на западном берегу реки Аба, в двух километрах от Японского моря. Лагерь 4-В площадью около пятисот квадратных метров, располагался у слияния двух рек, он был окружен оградой без колючей проволоки, и в нем пять или шесть охранников наблюдали за людьми численностью от пятидесяти до трехсот.

В каждом концлагере я всегда думал о побеге. Но, как в Офуне и Омори, я подавил здесь эти мысли. Угроза, озвученная в Офуне – расстрелять невиновных заключенных за попытку побега – стала теперь законом. Я не хотел, чтобы за мою свободу платили жизнью другие. Вместо этого я старался выжить, в надежде на скорое окончание войны и наше освобождение.

Налет на Токио воодушевил нас, и теперь мы чувствовали, что способны выдержать любые предстоящие беды.

Только в одном Токио в ожидании вторжения сил союзников оружие получили 250000 гражданских лиц. Распространились слухи, что если наша армия высадится в Японии, всех военнопленных казнят. Но зачем же, если мы все равно сидели взаперти? Потому что власти считали нас угрозой; мы могли собраться однажды ночью и атаковать с тыла. На самом деле мы, и правда, обсуждали такую возможность в лагере, но пришли к выводу, что когда в Японию вторгнутся наши, единственной для нас возможностью выжить будет разбежаться в разные стороны. Каждый сам за себя. Мы знали, что японцы будут сражаться до последнего человека, как они это делали на Окинаве и тихоокеанских островах. Как мы, умирающие от голода, безоружные, могли бы сражаться? Все что нам оставалось – бежать ночью в горы.

Если первыми нас не прикончат японцы, то прикончит голод. Или суровая зима. Или и то, и другое. В зиму перед моим прибытием восемьдесят один австралийский солдат (из трехсот пленных) умер от пневмонии, голода, тяжелой работы и жестоких наказаний. Пока я был там, треть моих товарищей могла умереть.

Рабский труд был единственным нашим занятием; офицеры тоже работали. Каждый день бригады шли на ближайший сталелитейный завод, железнодорожное депо, в порт. Хотя у нас были ботинки, большинство шло две мили босиком, по мартовскому снегу и льду, раня ноги в кровь, потому что Птица ввел правило: за грязные ботинки человека били и заставляли вылизывать их языком.

Ватанабе требовал, чтобы все люди с температурой 103 или меньше работали; только те, у кого было 104 и больше, оставались в лагере. Ты работал или умирал, а иногда все равно умирал. Нельзя было точно понять, что солдат умирает; человек, не выглядящий больным, возвращался с рабочей командой, ложился спать и уже не вставал. Как-то я хлопнул одного парня по ноге, говоря: - «Вставай, пора есть», а он и не пошевелился. Тогда мы отволокли бедолагу в деревенский крематорий на тобоггане*, и его останки упокоились в небольшом деревянном ящике в ряду других небольших деревянных ящиков, в маленькой кладовой на первом этаже главного барака, и там он поджидал крыс, которые глодали тонкое дерево и разносили прах по холодному цементному полу.
*Тобогган – сани из нескольких досок с загнутым передом (прим. перев.).

В апреле 1945 года Птица приказал всем военнопленным офицерам выстроиться на плацу. Он стоял с руками за спиной и смотрел в небо, не обращая внимания на наше нетерпение. В конце концов он медленно подошел к нашему старшему офицеру, коммандеру Фицджеральду с подводной лодки «Гренадер», и сказал:

- Рузвельт-сан умер. Умер!

Мы постарались изобразить должные печаль и удивление при словах Птицы, не сообщая ему, что мы уже шесть часов как знаем эту новость от рабочих сталелитейного завода. Пусть себе потешится.

Когда потеплело, Птица послал пожилого охранника из гражданских сопровождать нескольких офицеров на ферму в шести милях от лагеря, где мы сажали картофельные ростки в соленую почву, зная, что никогда не попробуем урожая. Каждый день мы не один раз таскали туда тяжелую тележку с навозом, а на пути в лагерь выкапывали по обочинам дороги забытую или испорченную японскую редьку.

Однажды вечером Птица обыскал каждого у ворот и нашел остатки еды. Он взорвался от ярости. На следующий день он послал нас с бригадой рядовых солдат разгружать угольные баржи, стоящие у конца мола в порту Наоэцу. Эта работа была не только грязной, но и опасной. У Наоэцу не было хорошей гавани; когда начинался прилив, корабли поднимались и опускались на волнах. Мы подходили к большим баржам и должны были прыгнуть и схватиться за сетку, по которой надо было подниматься на борт. Один парень промахнулся и его, как виноградину, раздавило между поднимающейся баржей и холодным стальным корпусом другой.

Чтобы разгрузить один корабль, нужно было два-три дня. Огромная сеть спускала нас вниз, в трюм, где мы дышали черной пылью и наполняли сеть необработанным углем. «Кемпи» (военный полицейский) всегда наблюдал за нами и подгонял, будто рабов:

- Быстрее работать! Быстрее!

Я всегда быстро работал, но другим заключенным это не нравилось. Они говорили:

- Замперини, помедленнее. Помедленнее!

Постепенно я снизил темп.

Потом мы отправились на баржи выше по реке и там грузили уголь в плетеные корзины, которые затем несли на спине в гору к поджидающим железнодорожным вагонам. Корзины часто весили около ста фунтов, и мы должны были идти по узкой деревянной доске, пригодной разве что для одного человека, чтобы высыпать их в открытый вагон. Однажды охранник, спускавшийся из вагона, толкнул меня, и я упал с высоты в пять футов с полной корзиной на спине и порвал связки на колене и лодыжке. После этого я не мог работать. К сожалению, в японских лагерях было такое правило: работаешь – получаешь полный паек. Не работаешь – получаешь полпайка. Это побуждало работать даже самых упрямых.

Порции еды, конечно, были просто смехотворными, и мы умирали с голоду. У японцев на исконных островах был девяносто один лагерь, это не считая лагерей в Малайзии, Сингапуре и по всему Дальнему Востоку. Продуктов не хватало даже для самих японцев, что уж говорить о пленных. Пленные умирали от голода; японцев это не волновало.

Даже животные ели лучше, чем мы. Каждый день, три раза, нам давали отвратительную красную кашу – думаю, это было корейское просо – с сухим папоротником и водорослями. Каша была горькой и противной на вкус. Там часто попадались камешки и кусочки проволоки, от них мои зубы крошились, а во рту возникали кровоточащие ранки. Водоросли добывали из моря, варили и так получали жижу консистенции соплей. Наши трапезы очень подходили для упражнений в типичном лагерном «виселичном» юморе. Парни говорили:

- Эй, позовете меня, когда жратва будет. Интересно, что сегодня в меню у Тодзио.

В то время я без колебаний воровал еду у японцев при каждой возможности. Вспомнив старый трюк Королевских шотландцев в Омори, я заострил один конец короткой бамбуковой палки, бамбук внутри полый - так что вонзив острый конец в мешок с зерном, можно было пересыпать содержимое куда-то еще.

Каждый вечер мы переодевались в пижамы, которые нам выдали в лагере. На брюках внизу были завязки, чтобы их поддерживать и держать ноги в тепле. Впереди была ширинка, можно было расстегнуть ее и помочиться. Все зерно в Наоэцу хранили в маленькой кладовой около уборных; я видел соломенные мешки через дырки в стене. Я сказал, что хочу помочиться, взял бамбуковый стебель около двух футов в длину и, стоя у стены кладовой, опустил конец стебля к себе в ширинку. Потом просунул острый конец бамбука в дырку и проткнул рисовый мешок. Вскоре я почувствовал, что по моей ноге сыпется рис. Я насыпал его до середины икры, затем направил бамбук в другую штанину.

Мы жили в трехэтажном запирающемся бараке, у него была только одна дверь, у которой стояли два охранника. Я вернулся из уборной, нашел на втором этаже коммандера Фицджеральда, встал на одеяло и распустил завязки на штанах. Фицджеральд ссыпал контрабанду в носки и фальшивые панели в стенах. Птица разрешил поставить в бараке маленькую печку, на которой мы кипятили чай; ее мы использовали для приготовления риса, пока охранники стояли снаружи, и прятали рис, когда они входили для проверки.

Из-за травмы ноги я не мог работать, поэтому получал полпайка и оставался в лагере. Однажды днем я заглянул через щели в двери в комнату и увидел там швейную машинку Зингер, точно такую же, какая была у мамы. Ребенком я зашивал на ней порванные штаны, и мне в голову пришла идея, как можно вернуть себе полный паек.

- Я могу сшить вам одежду, как шьют в Голливуде, - сказал я старшему охраннику. – Как у Кларка Гейбла.

Полдня я провозился с машинкой, смазывал ее, приводил в порядок. Затем перешил охраннику пальто. Остальные, увидев его, пришли в восторг. Даже Птица. Он пожелал, чтобы я перешил и его одежду. Я сказал:

- Хорошо, если мне вернут полный паек.

Он согласился, и я перешил одежду всем до единого, но потом остался без работы, и Птица снова урезал мне рацион.

Потом я отправился к капралу Коно, подручному Птицы. Грязный вонючка, Коно боготворил Ватанабе и все старался подражать ему: бил нас палкой кендо при каждой возможности, подтверждая тем самым свою сомнительную храбрость.

- Я снова хочу вернуть себе полный паек, - сказал я. – Есть у вас для меня работа?

Коно поговорил с Птицей и они приставили меня служанкой к тощей, болезненной мелкой козе. Сам Птица предложил мне эту работу, желая унизить.

- Заботься о козе, - сказал Птица. – Хорошо заботься.

Да что угодно. Мне хотелось есть.

К несчастью, в эту же ночь кто-то позволил козе забраться в зерновую кладовую и закрыл дверь. На следующее утро я услышал:

- Замперини!

Птица притащил меня на кухню и указал на козу, лежащую у края печи, коза тяжело дышала, ее брюхо раздулось от сожранного за ночь ячменя.

- Я приказал тебе заботиться о козе! – заорал он. – Сдохнет коза – сдохнешь и ты!

Я ухаживал за козой, а слова Птицы облетели лагерь. Когда коза через неделю сдохла, я молился о том, чтобы Птица просто пошутил; я никогда не видел, чтобы он кого-то убил, но все же не был уверен, что угроза была пустой. Старшие офицеры, которые видели, как Птица едва не убил кого-то, посоветовали мне пытаться бежать до того, как Птица все обнаружит.

Я не внял этому совету. Вместо этого я просто отправился к Птице и все ему рассказал. Разъяренный, он набросился на меня, и я уж было подумал, что совершил ошибку. Ватанабе легко мог убить меня. Сначала он меня избил. Потом вытащил наружу, приказал встать у ограды и поднять тяжелую деревянную балку четыре на четыре на шесть футов* над головой на вытянутых руках – и стоять так.
*Шесть футов (около 180 см) в длину и в сечении 4 на 4 дюйма (10 см) (прим. перев.).

Потом он сказал:

- Подожди-ка, - и забрался на низенькую крышу сарая неподалеку и сидел там, смотря на меня и болтая с другими охранниками.

Первые три минуты я с трудом выдерживал боль. Каждый мускул во мне горел и молил о снисхождении. Затем все сто фунтов моего тела застыли. Я как будто окаменел в этой позе, и время для меня остановилось, пока, охваченный яростью и гневом, Птица не спрыгнул с крыши и не ударил меня изо всех сил в живот. Балка стукнула меня по голове, потом – по лицу, я упал и потерял сознание.

Когда я очнулся, Том Уэйд сказал мне, что засек время наказания. Я продержал балку над головой тридцать семь минут.

Через неделю я попросил Птицу о другой работе.

- Окей, - сказал он. – Присмотришь за свиньями.

Клянусь, свиньи были такие тощие, что просвечивали. Он сказал:

- Мы достанем корм для свиней. А ты почистишь хлев.

Я спросил об инструментах.

- Без инструментов. Почистишь руками.

О, Боже, ну и пакость.

Они кормили свиней неочищенным рисом, в котором много витамина В. Я это знал и ел свиную еду. Это должно было защитить меня от бери-бери, поразившей весь лагерь.

В другой раз Птица налил в корыто воды и сказал, что я должен приготовиться к смерти – он меня там утопит. Не знаю, какого ответа он ожидал, но, не дождавшись ни ужаса, ни просьб о пощаде, он вдруг изменил свои планы.

- Утоплю тебя завтра, - сказал он и ушел.

В уборных Лагеря 4-В полы были цементные, а внизу был желоб, куда мы мочились. В туалете были деревянные сиденья, как в деревенской уборной, а экскременты попадали в большие стальные емкости внизу. Когда емкости наполнялись, те заключенные, что дежурили по бендзо*, вычерпывали экскременты большими деревянными черпаками в бочки, потом ставили бочки на тележку, чтобы отвезти на огороды в шести милях от лагеря.
*Бендзо (яп. диал.) – уборная (прим. перев.).

Когда несколько дней шли сильные дожди, мы не могли очистить эти емкости и все нечистоты оттуда переливались в желоба для мочи, а затем на цементный пол. Само по себе это было отвратительно; а непрекращающаяся диарея – то от одной болезни, то от другой – делало все еще хуже.

Птица, будучи Птицей, устроил внезапную проверку. Люди, сидевшие в уборной, помчались в бараки со всей возможной скоростью, разулись перед порогом – нам не разрешалось ходить в ботинках внутри – и встали по стойке смирно у своих постелей. Птица вошел с двумя охранниками и, зная, что некоторые пришли из уборной, проверил их ботинки. У троих на подметках обнаружились капли нечистот. Птица вызвал виновников и сказал:

- Вылижите подошвы или умрете.

Да, именно так. Иногда он заставлял нас отжиматься над желобами уборной, пока мы в изнеможении не падали туда лицом. Я видел это с верхних нар, где лежал с лихорадкой и температурой в 104 градуса*.
*104 градуса по Фаренгейту = 40 градусов по Цельсию (прим. перев.).

Если бы среди них был я, я бы предпочел умереть. Я всегда боялся микробов. Я бы не смог это сделать, но эти люди сделали. Не знаю, как они смогли.

По ночам огромные крысы бегали по тем из нас, кто спал наверху. Если вы били крысу, она нападала в ответ – а никому не хотелось быть укушенным этими грязными, агрессивными тварями.

С другой стороны, надо было что-то делать. Однажды ночью я изготовился к отпору с деревянной лопаткой, сделанной из кусков плавника. Я положил ее себе на грудь и уже засыпал, когда почувствовал, что большая крыса взобралась на одеяло между моими ногами. Я медленно поднял лопатку и ударил, что было силы. Я не должен был промахнуться.

Я услышал болезненный от удара писк и громкий металлический звон, когда крыса приземлилась на нашу кухонную утварь. Весь барак взорвался смехом.

Затем кто-то включил свет и спросил:

- Сдохла?

Один австралиец ответил:

- Нет, эта паршивка похромала в свою нору.

Все снова засмеялись.

Смех был для нас лекарством.

Когда две солдат украли сухую рыбу с камбуза угольной баржи, кто-то донес об этом. (Кое-кто из пленных доносил, за еду или хорошее обращение. Можно было бы им посочувствовать, все мы там страдали. Но мы не терпели предательства). В лагере Птица доставил себе удовольствие и назначил любимое наказание: по его приказу солдаты били офицеров по лицу.

Иногда он придумывал что-то поизобретательнее. Как-то Птица и Коно достали книгу по американскому боксу. Они выстроили нас всех во дворе и назначили каждому номер. Они называли номер и ты выходил вперед. Они смотрели в книгу и наносили удар, как там было нарисовано. Японцы обычно бьют внутренней стороной кулака; они не знали, что можно бить костяшками пальцев. Ватанабе ожидал, что мы будем падать. Если мы не падали, его отвратительный мелкий подручный бил нас палкой кендо по голове. Никто не выдерживал больше двух ударов, и после этого ты угасал, как свет.

И все же, в конце концов, наказания возмущали нас меньше, чем обращение как с ничтожествами, как с недолюдьми. Я мог вынести и боль, и кровь. Это меня не так уж волновало. Но иметь меньше прав и уважения, чем животное? Это, и правдо, лишало меня достоинства.

Наконец наступило лето, принеся удушающую жару и легионы насекомых. Они падали с крыши и потолка, ночью ползли сквозь доски пола в старом бараке, и наши тела покрывались следами укусов. Песчаных мух было так много, что иногда казалось, что земля колышется, будто морские волны. Я пытался спать снаружи, но отказался от этой идеи, измученный, и уже, прямо сказать, равнодушный. Насекомые были меньшим из наших мучений.

Нас поддерживала только надежда на скорое окончание войны. Мы знали, что Германия уже сдалась, и я слышал, что В-29 разбомбили Токио до основания. Продолжать сражаться было бессмысленно, но японцы не желали сдаваться. Их желание продолжать войну казалось безумием, но они настаивали на том, что Япония победит, потому что Бог (в какого бы Бога они ни верили) на их стороне.

Эта вера росла из их древней истории. В 1273 году Кублай Хан причалил к берегам Японии с огромным флотом и большим войском из воинов-монголов. Ситуация казалась безнадежной, поскольку захватчики превосходили жителей Японии числом. В последней надежде японцы воззвали к своим богам, и внезапно на побережье обрушился тайфун, уничтожив весь монгольский флот.

В 1281 году Кублай Хан попытался снова, удвоив число кораблей. И снова тайфун уничтожил весь его флот. Японцы опять посчитали это вмешательством Бога. Они назвали этот тайфун «божественный ветер» или камикадзе.

В довершении всего, Птица стал вести себя странно. Он иногда исчезал на несколько дней, оставляя за себя Коно. Затем возвращался, находил малейшие упущения в складывании одеял или в развешивании кухонной утвари и выволакивал жертву во двор, где пинал ее ногами, а другие охранники обыскивали наши пожитки. Он стал совершенно непредсказуем. А наша чаша терпения переполнилась.

В августе свобода приблизилась настолько, что мы могли почувствовать ее на вкус. Я слышал, как над головой летали самолеты. Однажды ночью несколько человек отправились в уборную, желая избавиться от насекомых, и мы услышали вдали бомбежку. Незадолго до рассвета одинокий В-29 покружил над сталелитейным заводом и сбросил, видимо, оставшуюся одну бомбу, не особо целясь. Ужасный взрыв почти уничтожил деревню. Позже Птица подтвердил бомбардировку Ниигаты на севере, когда вызвал во двор американских офицеров, чтобы наказать их за вред от американских самолетов.

Бомбардировщики вдохнули в нас смелость, и несколько человек сговорились убить Птицу и Коно, как только война закончится. Я присоединился к заговорщикам, не желая ждать медлительный военный суд. Как-то мы ухитрились втащить на второй этаж огромный камень, весом около ста фунтов, и поставили его под окном, которое смотрело на реку как раз за оградой под нашим бараком. Из кладовки с зерном я украл веревку. План у нас был такой: схватить Птицу, привязать его к камню и выбросить через окно в мутную воду.

Когда впереди замаячило вторжение войск союзников, прошел слух – мы этого и ожидали – что всех военнопленных перевезут во внутренние районы страны, в горы, где нас легко можно будет перебить, когда высадятся первые войска захватчиков. Потом, однажды утром, Огава-сан, добродушный пожилой охранник из гражданских, который надзирал за нами во время работы на огородах, сильно меня ударил.

Он никогда раньше не выказывал ни ярости, ни даже малейшего раздражения в нашу сторону. Я не мог понять причины его поступка. Я решил, что, может быть, император призвал всех жителей стоять до последнего против врагов, и он решил начать с военнопленных, но это было как-то глупо.

В тот же день Коно созвал всех заключенных выстроиться во дворе. Я потащился туда и занял свое место, измученный, ожидая худшего.

- Война закончилась, - просто сказал он. – Сегодня не будет работы. Война закончилась.

Никто не пошевелился. Никто не стал радоваться. Я уже слышал подобные слухи и раньше, и слишком часто они оказывались ложными, чтобы серьезно в них верить. Но Коно снова повторил то же самое, а потом велел нам написать большими буквами ВП* на крышах главного здания и бараков и выкупаться в реке.
*ВП – «военнопленные» (на английском языке POW – prisoners-of-war) (прим. перев.).

Тогда я, наконец, поверил.

Тот день был таким тихим и мирным, как никакой другой. Самолеты лениво кружили над бараками и покачивали крыльями, показывая, что видят буквы, которые мы написали для летчиков. Пока некоторые из нас плавали в реке, над нами пролетел торпедоносец, сигналя азбукой Морзе красными огоньками под крыльями. Пара радистов в воде перевела:

- Война закончилась.

Перед тем, как улететь, пилот сбросил нам красную ленточку; к одному ее концу был привязан надкусанный шоколадный батончик и пачка сигарет без двух штук. Батончик и сигареты разделили среди трехсот пленных. Батончик мы разделили буквально на крошки; а что касается сигарет, то раздали по одной на группу людей, где все затягивались по очереди.

Через несколько часов самолет вернулся и сбросил нечто, похожее на тело; на самом деле это были флотские брюки, наполненные разными вещами. И не все из них вызывали восторг. Мы нашли коробки сигарет и шоколада, а, кроме того, журнал, на обложке которого был сфотографирован атомный взрыв. Им завладел один из высших офицеров, а мы заглядывали ему через плечо, гадая: «Что за чертовщина? Атомная бомба?» Никто ничего о ней не слышал. Снимок был сделан в Нью-Мексико. Мы застыли, ошеломленные силой оружия нашей стороны. (Позже мы узнали, что у Германии и Японии тоже были атомные программы, и нам повезло, что мы успели первыми).

Журнал пролил свет на историю, которую мы услышали за две недели до того, когда охранник, которому я первому подшивал пальто, отозвал меня в сторону и сказал:

- В городе Хиросиме случилось большое несчастье.

Я никогда не слышал о Хиросиме. Он сказал:

- Там началась эпидемия холеры, так что до Хиросимы теперь не добраться. Никто туда не входит и никто не выходит. И по телефону нельзя дозвониться.

Я подумал: «Вот это да, какой ужас». Целый город на карантине из-за эпидемии. Недостаточно войны, так теперь люди умирают от холеры?

А теперь мы узнали, что на самом деле произошло.

Наверное, на полчаса весь лагерь затих, размышляя над этим, к сожалению, неизбежным ужасом, и над тем, чем стал бы этот мир, если бы мы снова использовали подобные бомбы.

Мы также нашли сообщение о том, что скоро на парашютах сбросят припасы.

Первой посылкой был огромный ящик с обувью. Я взял пару и еще несколько носков. К несчастью, ящик проломил крышу барака и убил одного человека и ранил еще двоих. Посылки падали слишком тяжело, и я подумал, что хорошо бы им падать где-нибудь за оградой. Я организовал команду и, с помощью извести, мы написали «БРОСАТЬ ЗДЕСЬ» и нарисовали большую стрелку, указывающую на рисовое поле.

2 сентября 1945 года, когда Япония официально капитулировала, мы получили больше всего припасов. Я был дежурным офицером. В-29 сбрасывал припасы. Сначала он пролетел на высоте в тысячу футов, выискивая цель. Хотя мы написали «ВП» на крыше и «БРОСАТЬ ЗДЕСЬ» возле рисового поля, буквы, наверное, было очень трудно разглядеть с воздуха. На следующем заходе самолет снизился до восьмисот футов. Открылся передний бомболюк и оттуда вывалилась посылка, приземлившаяся на поле. Хотя до того я обговорил правила безопасности, люди стремглав выбежали из бараков. Я принялся загонять их обратно. Я пытался удержать всех внутри зданий, потому что даже с парашютами ящики приземлялись чрезвычайно тяжело. Бомбардировщик сделал еще один круг, собираясь выбросить еще груз, и, когда я очистил площадь от людей, вновь сбросил посылки. Одну быстро утащил проворный японский крестьянин, хотя он явно был разочарован содержимым.

В-29 сделал последний круг на высоте пятьсот футов, покачав крыльями. Я стоял на открытом месте, размахивая рубашкой, а когда взглянул вверх, то увидел лицо пилота в накренившемся для разворота самолете. Он тоже меня увидел. Я помню, подумал: как я рад видеть этого парня и его экипаж! Может, он тоже так подумал, удивляясь, откуда я взялся и как туда попал.

В войну случалось много странных историй, и это одна из них. Пару лет спустя подруга пилота, Байрона У. Кинни, услышала мое интервью Тэду Мэлоуну, на радио АВС. Она вспомнила мою историю, потому что Кинни рассказал ей, как он сбрасывал припасы в северной Японии, в лагере около Наоэцу. Он вспомнил солдата внизу, размахивающего рубашкой, и как мы обменялись взглядами. Девушка позвонила Кинни, который написал Мэлоуну и получил мой адрес. Когда я прочитал его письмо, то ответил ему и подтвердил, что я тот самый человек, который стоял внизу.

Вот часть моего письма ему:

«Ваше письмо очень меня заинтересовало, потому что все так и было…

В лагере в то время было семьсот человек, включая двести семьдесят пять австралийцев. Большинство из них были ребятами с острова Уэйк, которых привезли в последние пять месяцев. Вы верно описали лагерь, включая надписи и мост. Я услышал, как ваш самолет пролетал первый раз. Вы летели довольно высоко. Когда вы сбросили первый груз, я как раз собирал команду, чтобы подбирать ящики, и тогда группа солдат выбежала за продуктами. Я стал загонять их обратно, потому что вы могли сбросить вторую партию. Мы пришли в огромный восторг, когда вы на бреющем полете пронеслись над лагерем. Это было даже лучше, чем еда, особенно для ребят из ВВС. По большей части мы выглядели ужасно, но были счастливейшими людьми в мире… Первый раз мы снова чувствовали себя настоящими американцами. Мы чувствовали, что страдания наши вознаграждены.

До вас здесь пару дней назад пролетали только несколько ТBF с авианосцев. Они сбросили так мало припасов, что нам хватило лишь на один зуб… Ваш самолет был первым, который сбросил достаточно продуктов, чтобы накормить весь лагерь, и ребята получили столько сигарет, что не могли удержать их в руках…

Я очень рад, что вы мне написали, потому что с того самого дня, как вы сбросили припасы, я хотел знать, кто так чудесно о нас позаботился».

Когда Кинни приехал в 1948 году в Лос-Анджелес, в отпуск, он решил зайти повидать меня. К сожалению, меня не было в городе. Тридцать семь лет спустя, 1 ноября 1985 года, мы наконец встретились.

Чем больше еды сбрасывали наши самолеты, тем больше веса мы набирали. Некоторые даже слишком. Вместо того, чтобы разбавить концентрированный гороховый суп водой, они ели его прямо из банок, даже не разогревая. В результате они получили диарею. Я знал еще с курсов первой помощи – и по опыту – что нельзя резко менять диету, но любая еда – это хорошо, и когда я покидал Лагерь 4-В, то весил 110 фунтов*.
*Около 50 кг (прим. перев.).

Свобода казалась непривычной, но страннее всего было то, как мы поменялись ролями с бывшими пленителями. Теперь охранниками были нашими пленниками, но мы не обращались с ними так. Как только мы получили продукты, они стали кланяться и раболепствовать, и нести нам свои проблемы. Мы щедро их кормили, давали им еду для их семей, коробки хороших американских сигарет и шоколад. Ярость и желание мести, которые обуревали меня, в последние дни почти исчезли. Забавно, что я представлял себе, как убью их, а потом, когда я увидел, какие они жалкие – будто собаки, поджавшие хвосты – мне захотелось им помочь.

Единственным охранником, который отсутствовал в этой прекрасной новой картине, был Птица.

Ватанабе покинул лагерь за два дня до того, как прекратились военные действия, уехав в обычную свою поездку. Он не вернулся. Когда мы обыскали его комнату, оказалось, что все его пожитки исчезли. Я спрашивал охранников, но они и понятия не имели о его намерениях или нынешнем местопребывании. Узнал ли он о нашем заговоре или просто испугался нашего гнева после освобождения? Отправился он в Токио, в Корею или был схвачен в городе? Одно было ясно: с окончанием войны он добровольно сюда не вернется. Такое впечатление, что Ватанабе узнал о нашем плане и решил просто сам выйти из окна барака.

Коно остался и на его счет у нас тоже были планы, но когда он пришел в комнаты, где расположились офицеры, рыдая и умоляя о пощаде, мы испытывали к нему лишь презрение, но не злобу.

***

5 сентября 1945 года специальный поезд подошел к станции Наоэцу, мы собрали свои пожитки и последний раз прошли через деревянные ворота Лагеря 4-В. Оглядываясь с поднимающейся к деревне и станции дороги, я видел Огаву-сан, пожилого крестьянина; Хомму-сан, повара, который, как и Хата в Офуне, продал много нашего продовольствия через заднюю ограду; и капрала Коно, теперь такого незначительного, туповато глядящих нам вслед.

Когда они помахали нам руками, я тоже махнул рукой в ответ – Огаве-сан – а затем мы повернули, и лагерь скрылся из виду. Я уже не думал о своих мучениях, только о том, что они закончились и впереди меня новая жизнь. Теперь у меня был шанс выполнить все обещания, цели и мечты, о которых я так долго думал.



Все же, конечно, чей-то «дьявольский план» - это маловероятно. Либо постарался сам Птица (Хилленбранд в книге высказывает эту мысль и я с ней согласна), либо это просто совпадение. Но да, получилось – очень даже получилось…

Интересно, почему в фильме не сняли эти прыжки на баржи – получилось бы весьма драматично.

Истории со свиньями и козой забавны, несмотря на всю драматичность.

Вот, кто умеет готовить и шить, никогда не пропадет! Учитесь, мужики.

Удивительно, насколько освобождение обошлось без насилия с обеих сторон. Можно только удивиться, тем более, что в нацистских лагерях все было куда кровавее… И это «мы давали им и их семьям еду» просто умиляет.

У Хилленбранд написано, что семерых охранников Наоэцу после суда повесили. Интересно, был ли среди них этот Коно? Скорее всего, да.
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • (no subject)

    В прошлые выходные я сходила в кино на распиливание пилой и взрыв головы. Теперь у меня в планах на выходные: а)война и нацистский концлагерь; б)…

  • (no subject)

    Посмотрела один фильм на тему ВМВ и, честно говорю, получила большое потрясение, много мыслей на подумать и все такое. Что интересно – фильм…

  • (no subject)

    Поскольку все окружающее достало, хочу в выходные сходить на Мортал Комбат. Вероятно, кровища и выдранные позвоночники меня немного успокоят 

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments