Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Часть 1

Глава 9

Птица


30 сентября 1944 года, больше чем через год после моего прибытия в Офуну, дюжина пленных промаршировала через деревянные ворота лагеря, повернула направо – к жизни - и отправилась дальше по узкой сельской дороге.

Я был одним из них.

В конце концов меня перевели в известный лагерь военнопленных, который инспектировал Красный Крест, где мои права как человеческой личности не должны были так попираться. Я мог писать письма и мои родные дома вскоре, к великому своему удивлению, должны были узнать, что я жив. Этого я желал больше всего. Как бы плохо со мной ни обращались, я понимал, что их печаль еще горше. Я так по ним скучал!

Через несколько часов ходьбы и короткого путешествия на поезде я пересек небольшой мост и прошел сквозь большие деревянные ворота в Омори, главный лагерь в Токио из тридцати других лагерей и жилище для более шестисот военнопленных. Как написал в своей книге «Пленник японцев» Том Хенлинг Уэйд, другой военнопленный Омори, с которым я вскоре познакомился: «Омори означает «большой лес», но теперь там не было никакого леса».

Двое охранников с винтовками выстроили новых заключенных в линию. Усталые, мы вытянулись по стойке смирно как смогли, и я стоял, ожидая, на холодном ветру на голой квадратной искусственной косе из песка и гальки – размером с футбольное поле – протянувшейся в заливе на полпути между Йокогамой и Токио.

Во время путешествия мне сказали, что мне повезло с распределением именно сюда. После варварских обычаев Офуны я молился, чтобы это оказалось правдой; я слышал про другие лагеря с такими же ужасными условиями, как в Офуне, например, В-3 на бейсбольном стадионе Йокогамы и разных тюрьмах Кемпетай (японской военной полиции*).
*Организация, аналогичная нацистскому гестапо не только по структуре и целям, но и по используемым методам (жестокое обращение с заключенными, пытки и т.д.) (прим. перев.).

Наша группа стояла, дрожа на ветру, не меньше десяти минут, когда неестественно торжественной походкой (которая больше пристала примадонне, чем лагерному надзирателю) к нам подошел сержант*, плосколицый с головой, похожей на лягушачью, с такими злыми глазами, каких я больше никогда ни у кого не видел. Ростом около пяти футов семи дюймов, лет двадцати пяти, он был одет в обычную японскую форму: маленькое кепи на голове (такое вы видели во всех фильмах), форма цвета зеленого хаки с мешковатыми штанами, китель с поясом, ботинки, меч. Он прошелся вдоль всей линии, пристально вглядываясь в лицо каждого заключенного.
*Ватанабе тогда был еще капралом. Вероятно, автор путает его звание в то время со званием, присвоенным ему позже (прим. перев.).

Остановившись перед моряком с подлодки «Гренадер», он ткнул пальцем в лицо пленного и сказал:

- Ты не стоишь по стойке смирно! Ты шевелился!

Лицо сержанта искривилось, и он впал в неконтролируемую ярость. Он обнажил меч и уже хотел ударить моряка мечом по лицу, но передумал, снова спрятал меч и вместо того ударил пленного кулаком в челюсть. Моряк отступил на шаг, но остался стоять. Сержант поправил меч и опять двинулся вдоль ряда.

Вскоре он добрался до меня. Когда я взглянул в его темные злые глаза, меня охватило жутковатое ощущение, что он меня знает. Это, конечно, было невозможно, но я не выдержал его пристального взгляда и стал смотреть поверх его плеча. Бах! Он сбил меня с ног.

- Почему ты не смотришь мне в глаза? – прорычал он.

Он опять уставился на меня и на этот раз я упрямо выдерживал его взгляд. Бах!

- Не смотри на меня!

Нельзя было и смотреть, и не смотреть. Я немедленно возненавидел мелкого ублюдка – и стал его бояться.

Так я познакомился с сержантом Мацухиро Ватанабе, лагерным надзирателем и, хотя в лагере были и офицеры выше по званию, фактическим начальником Омори. Заключенные называли его «Птица». Обычно мы изобретали для охранников и других работников лагеря самые грязные и гадкие прозвища. Ватанабе стал Птицей не из-за каких-то физических или психических особенностей, а потому что он был настолько отвратителен, что мы никак не могли подобрать ему достаточно унизительное прозвище, которое бы соответствовало его безумному поведению. Кроме того, если бы мы назвали его как-то оскорбительно, а он об этом узнал – Ватанабе говорил на ломаном английском – он бы наказал весь лагерь.

Сумасшедший, свирепый сверх всякого воображения, жестокий, как некто, ребенком мучающий живоных, чтобы потом испытать свою злобу на людях; одно только существование Птицы позволило мне сосредоточить на нем всю ненависть, которую я накопил во время плена и которая мучила меня все это время.

Позже я узнал, что второй по званию в Омори, лейтенант Като, был просто марионеткой. Он видел, что Птица назначал наказания и просто смотрел в сторону. Жестокость избиений Птицы превосходила всякую дисциплинарную надобность; казалось, он испытывает удовольствие от причинения боли. Мы считали, что он забрал слишком много власти, может быть, он принадлежал к Кемпетай, тайной полиции. Том Уэйд думал, что он мог состоять в Обществе Черного Дракона, секретной патриотической организации. Но все это были только догадки.

По сравнению с Птицей охранники Офуны были просто сельскими джентльменами.

Первые три дня я провел в карантинном помещении. Помещением это можно было назвать с большой натяжкой, на самом деле, это было похоже на автомобильный навес: крыша и четыре столба без стен, окруженные снегом глубиной в дюйм и лагерным мусором. Я был одет в свою старую порванную одежду и норвежское пальто. Спать мне пришлось прямо на раскисшей земле и укрыться было нечем, кроме тонкого бумажного одеяла. При своем весе в девяносто фунтов, с костями, едва прикрытыми мясом, я очень сильно замерз и понял, что следующую ночь уже не выдержу. Но у меня появилась мысль. Я обыскал навес и нашел сломанный ящик из-под яблок, старые коврики, плавник – прекрасное топливо для костра, если у вас есть спички.

К счастью, я прошел курс бойскаута.

Я разломал ящик, устроил основание для костра, собрал в кучу мелкие веточки и трут. Позаимствовал у одного из ребят под навесом кожаные шнурки. Все ухмылялись, пока я трудился, но вскоре вверх пошел дымок и смех прекратился. Я использовал обрывки татами, чтобы раздуть угли, затем я стал дуть, дуть и дуть. Вскоре показался маленький огонек. Я подкинул еще веток и скоро мы смогли греться у костра. Мы придвинулись ближе, и каждый немедленно достал давно припрятанную сигарету и зажег ее. Приоритеты. Только в военное время.

Когда Птице донесли, что мы разожгли костер без разрешения, он пожелал узнать, кто его зажег. Я взял ответственность на себя.

- Где ты взял спички? – завопил он.

Нам не полагалось иметь спичек, у нас их и не было. Я объяснил, что я сделал. Я думал, он восхитится моей изобретательностью. Вместо этого он меня избил. Позже один охранник объяснил мне, что это была часть моего начального «обучения».

Омори был в основном покрыт песком. Лагерь, обнесенный шестифутовой стеной, занимал большую часть искусственного острова. По другую сторону ограды я видел большие ямы на «пляже», куда заключенные, поставленные на очистку уборных, сливали человеческие экскременты. Тысячи мух летали над этой отвратительными открытыми очистными ямами. Запах никогда не исчезал.

Внутри ограды Омори состоял из восьми бараков, пять по одну сторону главного прохода и три по другую, вдобавок там было еще несколько административных зданий, таких как лагерный офис и лазарет. Бани и кухня располагались на дальнем конце.

Бараки были длинными и узкими, с двухэтажными нарами для сна по каждую сторону от прохода. Все старожилы располагались на первом этаже; новички спали наверху – это был мой случай. Кто-то из старожилов показал мне в деревянной стене рядом с моей постелью приколоченную гвоздями панель. Он вынул гвоздь и открыл деревянную дощечку.

- Здесь можно хранить то, что нужно укрыть от япошек, - объяснил он.

Расположившись, я получил чашку чая, который заваривали из листьев, уже использованных лагерной охраной. Чай был слабым и водянистым. Солдат из Королевских Шотландцев, который сидел через несколько постелей, заметил, что я пью чай, и подошел ко мне с носком и ложкой. Он представился как Блэки и выглядел довольно жизнерадостно для пленного. Он положил две полных ложки сахара из носка в мой чай.

О, это был настоящий пир.

Блэки был одним из Королевских Шотландцев, которые жили в моем бараке, номер два. Шотландцы раньше были преступниками, которые сидели в английских тюрьмах, а когда разразилась война, им было предложено досиживать свои сроки или послужить королеве на полях сражений. Они выбрали второе.

Большинство здоровых заключенных (кроме офицеров и больных) должны были целыми днями работать за пределами лагеря, на местных железнодорожных станциях, заводах и складах. Во всех этих местах можно было неплохо поживиться и пронести в лагерь еду: рис, сахар, консервированные устрицы и сардины, вяленую рыбу, китовое мясо, яичный порошок, кокосы, шоколад и даже рисовую водку. Контрабанда изрядно улучшала состояние пленных, не только в физическом смысле, но и в психическом: изобретение способов воровства обостряло их ум и поддерживало дух.

Шотландцы работали на складах Мицубиси и специализировались на тайной добыче сахара. Если верить подсчетам Тома Уэйда, они проносили в среднем десять фунтов сахара в день, три тонны в год. Поэтому их прозвали «сахарные магнаты».

Сначала я никак не мог сообразить, как они это делают: нас регулярно обыскивали. Но вместо того, чтобы прятать контрабанду в своих куртках, поясах или других очевидных местах, они подвязывали снизу штаны и наполняли штанины едой. Они изобрели и уловку похитрее: заказали себе ботинки на размер больше. Японцы могли бы сказать: «Американцы сумасшедшие. Большие ботинки. Японцы носят ботинки по размеру». Смысл же был в том, что эти ботинки можно было наполнить разными продуктами и пронести их в лагерь – находчивое изобретение.

Шотландцы также попросили широкие штаны-бриджи, которые японцы носили во время Первой Мировой войны. Это польстило японцам, а шотландцы смогли проносить в Омори табак, чтобы разнообразить наш скудный рацион. Они снова проявили находчивость; каждый лист поначалу надо было отпарить и свернуть. Пока они работали, листья становились мягкими, и тогда шотландцы обматывали ими ноги. Затем они опускали штанины и так проносили листья табака в лагерь скрытно от охраны.

В бараках шотландцы вновь сушили листья в скрытых отсеках над своими постелями, пока они не становились твердыми, как дерево. Ну и напоследок они добыли где-то стальное лезвие, согнули его углом и резали табачные листья на кусочки. В результате у нас всех был бесплатный табак.

Пронос контрабанды не всегда оканчивался благополучно. Охранники обыскивали заключенных при выходе с работы и на входе в лагерь. Если что-то находили, то виновные бригады подвергались избиениям и ковыляли в свои бараки с синяками, выбитыми зубами, фингалами и сломанными костями – но дух их оставался несломлен.

***

Чтобы еще лучше помогать воюющим на фронте, шотландцы на работе пили огромное количество чая. Это казалось странным; охранники сильно удивлялись. Они спрашивали шотландцев и слышали в ответ: «Никогда в жизни не пил чая, но у вас, японцев, есть какой-то секрет. Он тут очень вкусный». На самом деле это был очень изящный способ саботажа. На каждом корабле, который они грузили, был рис. Шотландцы весь день пили чай, а затем мочились на мешки с рисом, так что, когда он доходил до места назначения, то был напрочь испорчен. То же они делали с устрицами; прокалывали банки и мочились на них. Если же на ящиках был написан адрес немецкого посольства, то они с огромным удовольствием портили содержимое таким же образом.

Японцы также отправляли на кораблях кирпичи для строительства укреплений. Когда шотландцы грузили кирпичи, последний грузчик в цепочке ударял два кирпича друг о друга, и так получалось четыре «кирпича», затем он аккуратно составлял их вместе, делая видимость целых кирпичей. Когда это обнаруживалось, было уже поздно что-то делать.

В первый день после карантина я доложил о себе высшему по званию американскому офицеру, коммандеру флота Артуру Л. Махеру, начальнику корабельной артиллерии, старшему по званию из всех выживших моряков после потопления корабля «Хьюстон» (март 1942 года). Махер находился в Омори с декабря 1943 года.

Мы смотрели на наших лидеров и на тех, кто имел дар быстро усваивать иностранные языки, как на говорящих от нашего имени. Кроме Махера, японский знал Том Уэйд, англичанин смешанного происхождении; Лемперьер, который был со мной в Офуне, понемногу знал многие языки и быстро нахватался японского. Мартиндейл, второй лейтенант ВВС из Аризоны, тоже неплохо знал японский. Знание японского не обязательно обеспечивало лучшие условия, но вело к лучшему пониманию того, что наши тюремщики требовали от нас каждый день, и позволяло выполнять приказы, которые – как нам напоминал обычно Птица, чаще всего криком – мы обязаны были выполнять все до единого.

К несчастью, Махер казался больным и довольно заурядным человеком, совсем не годящимся в лидеры. Уэйд вспоминает, как он с сожалением говорил, что у него нет доступа к лагерному начальству – имея в виду Ватанабе, который, как говорили, раньше был спокойнее и дружелюбнее – или к какой-нибудь интернациональной организации – посещения Красного Креста не были «одобрены», кроме как для тщательно отобранных пропагандистских целей. Единственным советом Махера было «подчиняться всем приказам японцев, даже самым безумным» и ему вместе с остальными заключенными оставалось только молиться, что Птицу переведут куда-нибудь, пока он не обезумел окончательно и не устроил массовое убийство. Тем не менее, Махер настаивал, чтобы офицеры не присоединялись к ежедневным рабочим партиям*. Королевские шотландцы заявляли, что мы дураки, потому что там можно было красть еду и другие вещи, но мы должны были слушать Махера.
*Согласно Женевской Конвенции о военнопленных пленные офицеры не должны были быть принуждены к работе, они могли только вызваться добровольцами (прим. перев.).

Наш отказ работать пришелся Птице не по нраву. С прибытием нашей группы множество ничем не занятых офицеров находилось в лагере целый день. Хотя мы и обыскивали берег в поисках плавника, подметали территорию, занимались починкой одежды и амуниции и работали на кухне, он считал, что этого недостаточно.

Однажды вечером, когда мы курили и разговаривали, Птица ворвался в барак с неожиданной проверкой. Заключенный около двери закричал:

- Киоцуке! (Внимание). Кашира нака! (Взгляд в центр).

Птица посчитал, что он среагировал недостаточно быстро, бросился к нему и пнул ногой. Все остальные стояли по стойке смирно. Ждали. Тяжело дышали.

Птица прошелся по центральному проходу, осматривая помещение. В конце концов он увидел меня.

- Смотреть на меня! – заорал он. – Ты встал последним.

Это было не так, и Птица это знал. Он зашел с противоположного конца и не видел меня. И даже если бы это было так, японцы никогда не наказывали за подобный проступок. Но почему-то Птица постоянно выделял меня, как будто у него была ко мне особая неприязнь. Когда он появлялся рядом, я вел себя так, как вел бы себя в присутствии любого вышестоящего, от которого зависела моя жизнь: становился примерным, самым смирным заключенным. В группе я всегда старался остаться в задних рядах, если это было возможно, но каждый день он находил, за что меня наказать. И теперь он вновь меня выбрал.

Обычно он использовал кулаки или палку. На этот раз он снял толстый плетеный ремень, взял его как бейсбольную биту и изо всех сил ударил меня по голове стальной пряжкой, которая весила фунт или больше. Я упал на землю, обливаясь кровью, с ужасной болью. Он приказал мне встать. Я не смог. Птица вытащил из кармана несколько кусочков туалетной бумаги, наклонился и дал их мне.

- А-а-а-ах, - бормотал он, как будто с сожалением.

Я, должно быть, был немного не в себе, потому что на секунду я подумал: «Может, этот парень не такой уж плохой».

Медленно, с трудом я поднялся на ноги, прикладывая бумагу к ране, пока кровь не остановилась. Когда я отнял руку от головы, он снова ударил меня, в то же место, и я очнулся на полу. В этот раз никакой бумаги он не предложил, и единственной моей мыслью было: «Господи, ну и жуткий парень».

Я снова поднялся, закипая от злости. У меня итальянская кровь и жажда мести просто была написана у меня на лице, даже не столько из-за физической боли, сколько из-за унижения. Охранники Офуны наказывали нас жестоко, но безлично. Птица сосредоточился на мне. Он знал, что я могу разве что кричать, но не сопротивляться. Но я не желал кричать. Не для него. Ни для кого.

Моей лучшей местью были мысли о том, что Ватанабе психически болен. Даже другие охранники называли его психопатом-садистом. Однажды Птица послал за десятью офицерами – включая меня – которые работали в сарае, сшивая кожу. Мы отложили инструменты и прошли двести ярдов до его кабинета, это заняло пять минут – слишком долго для Ватанабе. Он подошел к нам, размахивая своим ремнем, тяжелая пряжка рассекала холодный воздух. Он ударил каждого из нас несколько раз ремнем по лицу.

Иногда более дружески настроенные охранники шепотом рассказывали нам о Ватанабе, говоря, что когда он только появился в Омори, он не особо свирепствовал, просто присматривался и делал свою работу. Том Уэйд знал больше. Он написал в своей книге:

«Ватанабе был избалованным ребенком богатой семьи. Как он нам рассказывал, у него был красивый дом с плавательным бассейном в горах рядом с Кобе, много денег, обожающая его мать и он вел веселую студенческую жизнь. Ватанабе учился в Университете Васеда в Токио, потом работал в «Домеи», японском новостном агентстве. Призванный в армию, он быстро подал прошение о переводе в офицеры. Но он провалился на экзаменах и тяжело это переживал, потому что его брат и муж сестры были офицерами. В армии ему дали чин капрала (потом – сержанта), не послали воевать на острова, а предоставили спокойную должность в Токийском Управлении концлагерями (ему было двадцать семь лет).

Хотя Ватанабе и не получил офицерского звания, он был типичным членом «Молодых офицеров», организации, члены которой придерживались «кодо», «имперского пути» - это была экстремистская, патриотическая организация, в которой правили бал военные, а потом – полицейские. [Ватанабе] был гордым, высокомерным националистом, скрывая этим комплекс неполноценности, который заполучил, не добившись офицерского звания».

Другими словами, Птица ненавидел офицеров, потому что сам не смог стать офицером, и, получив в свое распоряжение лагерь со множеством пленных выше его по званию, вел себя как ревнивый божок, злоупотребляющий своей властью. Если мы возражали ему или медлили, он тут же нас избивал. Самое любимое его наказание – даже более любимое, чем ремень – было заставлять наших солдат избивать нас. Мы выстраивались в ряд, а каждого солдата заставляли идти вдоль него и бить всех офицеров кулаком в лицо по очереди. После каждого удара Птица орал: «Следующий!» Это превращалось в какое-то безумное бормотание: «Следующий-следующий-следующий…» Если солдат бил легонько, он бил его палкой по голове. Мы шептали: «Смотри, бей нас один раз. Сильно». Потом мы падали, а Ватанабе получал удовольствие. Вот такие мы были, предпочитали, чтобы нас били собственные солдаты, а не японцы.

Как и на Кваджалейне, один из охранников Омори был христианином, и он совершил много добрых дел, за которые его могли сурово наказать. Его имя было Кано. Иногда он делился с нами сигаретами, а когда кто-то болел, он приносил сладости, чтобы больной поел сахара. Кано также рисковал жизнью, помогая тем злосчастным, которых бросали в «сарай», комнату с дырами в стенах, очень холодную по ночам, там людей, которых уличали в воровстве, держали целыми днями одетых только в белье. Кано ждал, пока заснут остальные охранники, и укрывал пленных одеялом, а утром, за час до рассвета, забирал его.

После того, как Птица избил меня ремнем, он вызвал всех офицеров наружу. Мы выстроились на плацу, и он, как обычно горделиво выпятив грудь, прошелся перед нами.

- Вы все офицеры, - сказал он, тщательно выговаривая каждое слово. – Вы должны работать. Должны показать пример остальным. Теперь вы добровольцы.

Все молчали. Мы твердо решили не работать на японцев.

Птица подошел к первому стоящему в линии.

- Ты. Доброволец!

- Согласно международному закону, - начал тот, но договорить ему не дали. Ватанабе ударил его палкой кендо, тяжелой дубинкой размером с детскую бейсбольную биту. У следующего хватило смелости сказать то же самое. И ему досталось кендо. Следующий просто безнадежно покачал головой. Человек рядом со мной оказался на земле, когда его ударили кендо по горлу. Затем настала моя очередь.

- Ты! – крикнул Птица. Ты да?

Ну, я же не был дураком. Японцы знали международные законы не хуже меня, но явно их игнорировали.

- Конечно, - сказал я самым спокойным голосом. – Какая именно работа? Я люблю работать. Но только в лагере, а не снаружи. Я буду рад улучшить условия здесь, как могу.

Птица остановился, не зная, как реагировать, он задумался и явно успокоился. Он долго смотрел мне в глаза, а затем оглядел всех офицеров, чтобы увидеть, кто шевелится.

- Да, конечно. Авари – вольно.

Мы отдали честь и поспешили в бараки прежде, чем он мог бы передумать. Птица важно зашагал в кабинет, самодовольно ухмыляясь. На следующий день он превратил одно маленькое здание в мастерскую, где мы должны были делать всякие вещи. Офицеры часто сидели весь день внутри, плечом к плечу, сшивая куски кожи для дальнейшего использования. Однако, мы, наверное, выглядели чересчур довольными. В конце концов Птица решил, что мы просто ленимся. Его наказание было такой дурнопахнущей жестокостью, которой я никогда больше не видел, как и Том Уэйд, который подтверждает эту историю в своей книге.

Дэвид Джеймс, британский бизнесмен и переводчик, жил в Японии много лет, но власти отправили его в лагерь по надуманному обвинению: из-за того, что он был капитаном запаса. Вероятно, Джеймс даже знал семью Птицы в Кобе, до Перл-Харбора; но это ему не помогло, наоборот, Ватанабе обратил на него особое внимание. За то, что капитан Джеймс стоял по стойке вольно, когда остальные стояли по стойке смирно, Птица его избил и заставил несколько дней и ночей в начале зимы стоять перед дверью и отдавать честь дереву – это было совсем непросто для голодного шестидесятитрехлетнего военнопленного. Через несколько дней доктор Джеймс свалился от слабости, почти потеряв рассудок, и провел в постели несколько недель, пока не оправился.

Однажды вечером я шел мимо клетушки, которую занимали старшие из американских офицеров, и они позвали меня.

- Замп, - сказал один из них, - норвежцам сегодня удалось заполучить газету. Но если туда пойдет кто-то из нас, Птица может что-то заподозрить. Хотя он знает, что ты с норвежцами в хороших отношениях. Может, ты сможешь взять газету.

Я знал, что если меня поймают с запрещенной газетой, то сурово накажут: я хорошо помнил случай с Харрисом в Офуне. Японцы не желали, чтобы пленные знали о ходе войны, подозревая, что мы тут же начнем шпионить и строить против них заговоры. Конечно, они были правы, хотя каждый раз, когда нас ловили с жалкими клочками бумаги, мы громко протестовали, заявляя о своей невиновности.

- Конечно, я ее добуду, - заявил я.

Так я и стал постоянно ходить между бараками, принося важную информацию или украденные газеты старшим офицерам, которые тайком передавали их пленным вроде Дэвида Джеймса, для перевода, или переводили сами. Японские газеты того времени (зима 1944-1945 годов) преувеличивали победы Японии, но карты, по крайней мере, были точными.

Одна история, которую я прочитал в английской версии японской газеты, была настолько смешна и невероятна, что я рассказал ее только много лет спустя, опасаясь, что люди сочтут меня сумасшедшим, как какого-нибудь очевидца летающего блюдца. (Если вы видели хоть одно, лучше молчите!) Зеро и бомбардировщик В-29 вступили в бой на высоте тридцать тысяч футов, когда у Зеро кончились пули. Согласно этой статье летчик Зеро открыл свой завтрак, вынул шарик риса, опустил стекла кабины и швырнул рис в В-29 – и сбил его! Фотография улыбающегося пилота Зеро занимала всю первую полосу. Я подумал: «Вот это да! Неужто японцы такие дураки? Неужели кто-то, даже нуждаясь в подъеме боевого духа, может в это поверить?»

То, во что верил я, я видел своими глазами.

Однажды днем завыли сирены воздушной тревоги.

- Наверное, просто учебная тревога, - заметил солдат, с которым я обсуждал положение на фронте. – У нас нет такой базы, чтобы сюда долетали самолеты.

Но все же мы оба отошли от окна, просто на всякий случай.

Внезапно мы услышали громкие взрывы. Мы бросились к окнам и выглянули наружу, где, в вопиющее нарушение Женевской конвенций и законов о войне, располагалась зенитная батарея, которую японцы, даже не маскируясь, поставили на песчаном пляже не более чем в сотне ярдов от лагеря. (Никто не смог бы уничтожить ее, не повредив пленным). По лагерю бегали охранники с винтовками наизготовку, крича: «Би-ни ю-ку!» Я знал, что надо отойти от окна, не то можно схлопотать пулю, но мне очень хотелось выяснить причину такой суматохи. Я улегся прямо на пол – так можно было увидеть небо сквозь узкие окна. Там, на огромной высоте в тридцать тысяч футов, оставляя два следа от огромных крыльев, летет самый большой самолет, который я когда-либо видел. Он был как белый ангел. Я знал, что это вестник из дома, несущий на своих крыльях близкое отмщение. Я почти перестал дышать.

Новость быстро разошлась по лагерю, а когда бригады вернулись с работы, мы узнали от пилота, который недавно прибыл в Омори, что это было «последнее изобретение», В-29. («Би-ни ю-ку» по-японски). Потом я вспомнил, что видел эти слова нацарапанными на стене бойни, куда наша партия приходила искать лошадиные внутренности себе на обед.

Самолет небрежно летел над заводскими кварталами Токио, делая большой ленивый круг, фотографируя здания. Его не преследовали Зеро, но через несколько дней японские газеты написали, что Зеро взлетели, атакуя бомбардировщик. Точный заголовок был такой: «Они в ужасе бежали».

Ясным морозным ноябрьским утром Птица ворвался в барак номер два и без обычных своих уверток сразу назвал мое имя. Я решил, что он придумал для меня какую-нибудь особо отвратительную работу или, что еще хуже, снова начнет меня бить.

Вместо этого он встал напротив меня, трогая подбородок, и сказал:

- Ты бегаешь, да?

- Хаи (да), Ватанабе-сан, - сказал я, недоумевая, что ему надо.

- Олимпиец, да?

- Хаи.

- Твои мама и папа беспокоятся, что ты мог погибнуть?

- Хаи.

Том Уэйд заведывал почтой в Омори, многие письма из дома добирались сюда, находя адресатов, но когда я попытался написать родным – я отчаянно хотел подать весточку семье, что я жив – то Птица запретил это. Я не знал, почему.

- Мог бы ты а… а нан-деска?

Он сложил руки у рта, будто говоря в микрофон.

- Выступить на радио? – спросил я.

Я тут же насторожился. Я знал о «бунка», специальном «культурном лагере» в Токио, где жили те, кто выступал на прояпонских (или антисоюзнических) пропагандистских передачах с Радио Токио. Никто в здравом уме не хотел бы туда попасть. Не только потому, что это противоречит всем принципам, но и потому, что уступившие нажиму солдаты после войны предстали бы перед военным трибуналом за предательство. С другой стороны мне очень хотелось дать знать семье, что я жив.

- Да, выступить на радио, - ответил Птица. – Ты выступишь на радио. Окей? На?

Я покачал головой.

- Мне надо подумать, - сказал я.

Я хотел еще сказать, что международные законы запрещают мне говорить что-либо, кроме имени, звания и идентификационного номера, но побоялся, что он накажет меня за такую дерзость. Однако Птица только отпустил пару мягких шуточек насчет моих колебаний, из чего я понял, что ему прямо приказано не давить на меня и не потакать своим извращенным склонностям.

Я тут же отправился к старшим офицерам и спросил их о выступлении на радио. К моему удивлению оказалось, что они и до того часто позволяли пленным выступить по радио, назвать свое имя, статус и передать простое сообщение родным. У них была только одна просьба: я должен был найти того, кому можно было пожаловаться на Птицу. Как правило, никто ничего не говорил о порядках в лагере. Когда в Омори приезжал Красный Крест, другие заключенные предостерегли меня: - «Ничего не говори об избиениях, потому что когда они уедут, у тебя не будет защиты, и ты получишь вдвое больше». Но Птица был чересчур опасен. Я должен был попытаться.
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • (no subject)

    К 4.11 АУ: Диор возвращает Камень Феанорингам. Дальнейшее развитие событий. ХЭ только с обоснованием! Диор молчит. Молчит так долго, что пятый сын…

  • (no subject)

    К 3.16. Средиземье Третьей Эпохи. Герои Первой Эпохи - Фингон, Финрод и Маэдрос выжили после войн с Морготом. Их участь и участие в Войне Кольца. АУ.…

  • Новая развесистая трава. Законченная.

    Альтернативная Вселенная А что, если Маэдрос и Маглор не погибли и дожили до Третьей Эпохи? 2851 год Третьей Эпохи, в Дол-Гулдуре разрастается…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments