Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Часть 2

***

Я сказал Птице, что выступлю на радио. Через пару дней приехали два пожилых человека с Радио Токио, дали мне бумагу и карандаш и сказали:

- Напишите, что вы хотите сказать.

Пока я писал, другие пленные просили:

- Упомяни и меня!

Люди с радио прочитали мою речь и сказали:

- Прекрасно, очень хорошо.

Как и Сасаки, они не носили формы. Конечно, они, вероятно, были не простыми радиоведущими, а пропагандистами, как Геббельс у Гитлера.

18 ноября 1944 года я поехал с ними на Радио Токио. Мы прибыли слишком рано, и чтобы убить время, они провели меня по всему зданию. Там было очень красиво.

- Это новое здание, - объяснили они. – Тут есть кафе в американском стиле, там мы пообедаем.

Еда была очень вкусной, хотя после лагерной кормежки я бы обрадовался и простому сэндвичу с арахисовым маслом. Они показали мне и комнаты, похожие на гостиничные, с хорошими кроватями и белыми простынями. В Омори я спал на голых досках, и каждую ночь из щелей выползали клопы и ползали по мне, так что я просыпался весь искусанный.

Я понял, что они хотели подавить мою волю, показав хорошие условия, в которые я попаду, если стану пропагандистом. Я также заподозрил, что они хотят выслужиться перед нашим правительством, рассказав, что спасли меня и сохранили мне жизнь. Они могли сказать: - «Вот, ваш парень у нас», как будто бы спасли меня. Я полагал, японцам в один прекрасный день понадобятся рассказы о всех хороших делах, которые они совершали.

В конце концов меня провели в студию и усадили перед микрофоном. Программа называлась «Японский почтальон». Нервы мои напряглись, но я постарался успокоиться. Первый раз за долгое время я тревожился не из-за еды, не из-за унижения или избиения. Ведущий представил меня как «Луис Филби Замперини» - мое второе имя «Сильви», это была просто ошибка – и дал мне сигнал начинать. Я развернул написанный текст, глубоко вздохнул и прочитал:

«Здравствуйте, мама и папа, братья и друзья, это говорит ваш Луи. Местные власти любезно позволили мне передать вам послание по радио. Первый раз за полтора года вы слышите мой голос. Уверен, что он звучит так же, как когда я только покинул дом. Я не ранен и не болен, и с нетерпением жду того дня, когда смогу с вами встретиться. Я тоже ничего не слышал о вас и беспокоюсь о вашем здоровье. Надеюсь, это послание застанет вас в добром здравии, и ваши дела складываются удачно. Сейчас я нахожусь в лагере для военнопленных в Токио, и со мной обращаются так, как полагается по законам военного времени. Японские власти добры ко мне, и я не имею причин жаловаться. Пишите, пожалуйста, почаще, и при возможности пришлите ваши снимки. В часы одиночества нет ничего лучше, чем смотреть на лица своих родных. Если ты забыл об этом, Пит, пожалуйста, содержи мое ружье в порядке, поохотимся, когда вернусь. Мама, Сильвия, Вирджиния, надеюсь, вы готовите так же хорошо, как раньше. Я часто вспоминаю прекрасные пироги, которые вы пекли. Мисс Флоренс съездила в Сан-Диего? Надеюсь, ее отправили обратно домой. Передайте мои наилучшие пожелания Гордону, Харви, Элдону и Генри, пожелайте им от меня здоровья. Шлю горячие приветы с любовью Сильвии, Вирджинии и Питу, надеюсь, им нравятся их нынешние занятия. Я очень по ним скучаю. В Японии я встретил несколько старых знакомых. Возможно, вы кого-то из них помните. Здесь Пол Морин, он здоров. То же могу сказать о Лоренсе Стоддарде, Сэмми Маньере и Питере Хирисканиче. Должно быть, вы помните Уильяма Пэйтона из Бейкерсфилда. Мы живем рядом последние два месяца. Он выглядит хорошо. Я знаю, вы позаботитесь о моих вещах и сбережениях. Без сомнения, вы уже давно получили мои вещи, граммофонные записи из армии. Передайте привет всем моим друзьям в городе. В конце записи желаю вам веселого Рождества и счастливого Нового Года. Ваш любящий сын Луи, первый лейтенант Луис С. Замперини, лагерь в Токио».

Я добавил фразу про ружья, чтобы, если родные услышат это выступление, они не сомневались, что это я. Я упомянул Пита Хирисканича, чтобы и его семья узнала, что он жив. Перед возвращением в Омори я передал жалобы заключенных на Птицу. Я подумал: «Кто знает, что это за люди, если они могут забрать меня из тюрьмы, так, может, они и помогут нам». Я объяснил, что не жаловался Красному Кресту из-за угрозы избиений. Они ответили:

- О, хорошо, посмотрим, что мы можем с этим сделть.

Снова «мы». Я должен был это предвидеть.

Через несколько дней после моего выступления правительство Соединенных Штатов послало моим родителям телеграмму: «Перехвачена вражеская пропагандистская радиопередача из Японии» - с текстом моего сообщения. Они отказались подтвердить, что это мой голос; это следовало проверить. Но эта телеграмма официально подтверждала то, о чем родители знали от своих друзей, которые слышили радиопередачу и узнали мой голос. Незадолго до того армейское начальство известило моих родителей, что я официально признан погибшим. Хорошо было увериться, что это не так.

Родители позже говорили мне, что никогда не теряли надежды, но, по иронии судьбы, в целях провоенной пропаганды всего через день после моего выступления на радио они дали интервью у себя дома продюсеру Сесилу Б. Демиллу для его радиопрограммы на Радио CBS*. Голливуд с самого начала войны помогал военной пропаганде, как мог, это была часть шестой кампании по привлечению военных займов – кампании за приобретение облигаций. Вот несколько отрывков из записи, присланной моим родителям:
*CBS (Columbia Broadcasting System) – Колумбийская радиовещательная сеть (прим. перев.).

Демилл: Добрый вечер, леди и джентльмены. Это Сесил Б. Демилл и я говорю с вами сегодня из скромного американского дома с золотой звездой на окне*. Это дом мистера и миссис Замперини и их детей. Это обычная американская семья. В этом доме находится то, ради чего сражаются наши солдаты.
*Золотую звезду в США вешали на домах семей погибших на войне (прим. перев.).

Один из членов этой семьи не вернулся домой, потому что ценил простые священные правила этого дома выше своей жизни. Много есть матерей с золотыми звездами в сердцах, матерей, что уплатили цену такую же высокую, как их сражающиеся сыновья. Одну из этих матерей я представляю вам: центр этого дома – миссис Энтони Замперини. Миссис Замперини, когда вы узнали, что ваш сын Луис погиб?

Мс.З: В прошлое воскресенье. Но Луис числился пропавшим без вести со времени своего вылета в мае 1943 года. Ему было только двадцать пять, мистер Демилл.

Демилл: Ваш сын был призван в первом призыве?

Мс. З.: Да, мистер Демилл. Ему прислали повестку в начале 1941, до Перл-Харбора. Он был в Берлине, в олимпийской сборной, и он видел, с чего все начиналось, все, что сейчас происходит.

И позже…

Мс. З.: Луис получил много медалей за победы в спортивных соревнованиях, мистер Демилл.

Демилл: Я знаю, но уверен, вы больше всего гордитесь Дубовыми Листьями и Воздушной медалью, которые он получил за отвагу в битвах.

Мс. З.: Это так. Он получил Воздушную медаль за то, что оказал первую помощь пятерым раненым товарищам, когда их поврежденный самолет возвращался с задания.

И в конце, когда моя сестра Сильвия сказала, что наш отец родился в Италии, но многим обязан Америке…

Демилл: Да, тут надо отдать должное Америке, мисс Замперини. Каждый американец – европеец или потомок европейцев. Мы стали американцами, когда оставили позади старые предрассудки и обычаи Старого Света и согласились принять новые правила жизни в Новом Свете. Здесь все нации сплавились в единую расу… Ваш брат отдал свою жизнь, чтобы Америка осталась свободной. Мы никогда этого не забудем. Мы все – на фронте и трудимся во имя победы… Спасибо за то, что позволили прийти в ваш дом сегодня вечером и поговорить с вами. Народ Соединенных Штатов видит золотую звезду на вашем окне. Вы и ваша семья – это Америка.

Моя семья, особенно мама, никогда не теряла надежды на то, что я вернусь домой. После войны я узнал, что она написала генералу Хейлу – тому самому, что так превратно описал наш рейд на Науру – просьбу отыскать меня. Он ответил: «Лучше вам забыть об этом, как сделали и мы». Черствые слова бессердечного человека, если хотите знать мое мнение. Этот ответ привел ее в ярость. Генерал пытался отнять у нее последнюю надежду, но когда брат узнал об этом письме, он поддержал ее веру. «Я верю, что мой сын жив», - написала она генералу. Когда же я выступил на радио, она сказала: - «Я знаю, там было много помех. Но там сказано такое, о чем мог знать только Луи, и я уверена, что это он».

Через две недели после моего визита на Радио Токио в Омори прибыли три человека и предложили мне выступить еще раз.

- У вас такой красивый голос, как раз для выступлений на радио, - сказали они с любезными, подбадривающими улыбками. – Вы так хорошо выступили, мы хотим сделать еще одну передачу.

Ну, почему бы нет? Я еще многое мог сказать родным.

Чтобы лучше перенести холодную погоду, мне выдали новое, теплое американское армейское пальто, захваченное после какого-нибудь сражения. Я надел его на станции, наслаждаясь каждым моментом тепла, потому что их вопиюще бесстыдная льстивость просто вопила о необходимости быть осторожным.

На станции мы снова поели в кафе, и тогда они сказали:

- Кстати, хотим вас познакомить с тремя приятными людьми.

И они представили меня одному американцу и двум австралийцам.

Все трое пожали мне руку, но никто не смотрел в глаза. Вместо этого они пялились в пол. Я понял, что они хотели сказать: «Эй, я жалею, что вляпался в эту грязь. Меня пытали. Мне стыдно. Не делай этого».

Я все понимал, но не мог смотреть на это снисходительно. И я страдал от рук тюремщиков – каждый день; по виду этих парней я не мог сказать, что им приходилось хуже, чем мне. Да, концлагерь – отвратительное место, но японцы нашли таких людей, которые поддались их нажиму.

До того, как я смог заговорить, мои проводники затолкали меня в ближайший кабинет. Увидев на столе бумагу и карандаши, я спросил:

- Мне написать еще одно выступление?

Если бы они ответили отрицательно, я мог бы выступать и без подготовки.

- Нет, - сказал один из них, протягивая мне бумагу с напечатанным текстом. – Мы уже кое-что написали для вас. Прочитайте вот это.

Они молча стояли, пока я читал.

По первым же фразам я ощутил противный душок.

Текст был составлен, как американская разговорная речь, как понимали это японцы, но от нее просто разило пропагандой; если бы я это прочитал, это стало бы началом карьеры, о которой я бы позже сильно пожалел. Третий текст был бы, наверное, еще хуже, и я бы попался в сети, как те парни, которых я встретил в холле. Если ты присоединился к мафии, пути назад нет. (После войны я узнал, что человек, которого я встретил на Радио Токио, упал за борт, когда плыл домой; люди, знавшие, кто выступал на радио с пропагандистскими текстами, поджидали его). К тому же я был наслышан о «токийских розах»* и то, что их целью было деморализировать врага. Японцы считали себя воинами-самураями, агрессивными солдатами, посвятившими себя смерти. А американцев они считали слабыми, так что всегда подкалывали парней, идущих врукопашную:

- А знаешь ли ты, где твоя девчонка? Может, ее уже другой обнимает? Верна ли она тебе?

Если человек идет в бой растревоженный, несобранный, то его убьют. Японцы считали бедных солдат в пехоте слабоумными, легко подверженными влиянию.

- Простите, - сказал я, покачав головой. – Я не могу это прочитать.

- Но вы должны это прочитать.

- Нет. Кроме того, я так не говорю. Никто из американцев не поверит, что это я.

Не стоило бы мне этого говорить, потому что они подумали, что нужно просто поменять несколько слов.

- Нет, простите. Я не могу этого сделать.

- Вы – великий спортсмен, - сказал один из них таким тоном, будто разговаривал с ребенком. – Вы ведь хотите есть в кафе и жить в чистой комнате?

Я снова решительно отказался.

Они заговорили по-японски и вышли в соседнюю комнату посовещаться. Я посмотрел на стол и увидел, что четыре или пять копий речи все еще лежат там. Я сунул руку в карман пальто и встал поближе к столу. Потом я просунул руку через разрез, который есть во всех карманах пальто – так можно достать что-то из брючного кармана, не расстегивая пальто – и схватил одну из копий речи. Я быстро спрятал ее в рукаве и молился, чтобы они не заметили пропажи, иначе бы мне грозили неприятности.

Японцы вернулись и вновь предложили мне сотрудничать.

- Нет, я положительно не могу этого сделать.

Похоже, они сдались.

- Поскольку вы не хотите выступать на радио, боюсь, вас отправят в карательный лагерь.

Да, он именно так и сказал, «боюсь», дал мне возможность изменить решение.

Но я его не изменил. Я давал присягу как офицер. Более того, в тот момент я подумал: «Прекрасно! Я избавлюсь от Птицы». Слишком уж опасно было находиться рядом с этим парнем.

Но потом они это поняли. И вот то, что было напечатано на той бумаге, слово в слово.

«Ну, верьте или не верьте… думаю, я тот, кого называют «везунчиком», а, может, на самом деле мне и не повезло… В любом случае, это говорю я, Луис Замперини, 27 лет, родился в Лос-Анджелесе, Калифорния, старые добрые Соединенные Штаты Америки. А повезло мне в том, что я все еще жив и здоров… Да, это забавно… Я слышал и видел своими глазами, что меня уже вычеркнули из списков, сказали, что я погиб в сражении… Да, будто я один из тех, кто храбро сражался и пал, защищая свое дело… Думаю, в официальном рапорте написали как-то так… «Первый лейтенант, Луис С. Замперини, установивший рекорд в беге на милю среди старшеклассников, как установлено министерством обороны, считается погибшим… бывший бегун на милю из Южно-Калифорнийского университета пропал во время вылета над Тихим океаном в мае 1943 года». Ну, знаете что? Да… все это забавно… А я здесь, живой, да, определенно живой… но, черт побери, меня объявили мертвым… Это напоминает мне о другом парне, который оказался в таком же положении, как и я, да, кажется так… В любом случае, он сказал мне, что его объявили «убитым в сражении», но на самом деле он военнопленный… Через несколько месяцев он получил письмо от жены, она писала, что снова вышла замуж, потому что считала его погибшим… Конечно, она была изумлена известием, что он жив и находится в концлагере… она утешила его тем, что разведется и снова выйдет замуж за него, когда он вернется домой… О, я, и правда, сочувствовал этому парню, а вся вина лежит на правительстве, которое распространяет непроверенную информацию… После всего этого, самое меньшее, что они должны сделать, это дать знать народу, который остался дома, где их парни… Не от меня это зависит, но я надеюсь, что мои родные дома должным образом извещены о том, что я жив и намерен оставаться в живых… Очень грустно жить в мире, где человеку даже не позволяют остаться живым, я имею в виду, что он убит так называемым официальным рапортом… Как вам это нравится?»

Да, как вам это нравится? Вот уж я бы никогда такого не сказал.

Вернувшись в Омори, я сохранил украденную речь в тайнике в стене, а позже передал ее Комиссии по военным преступлениям. Конечно же, Птица и его охранники пришли в ярость. Думаю, из-за меня они получили выговор от начальства. Они избивали меня целую неделю.

К Рождеству из Офуны прибыл Билл Харрис и еще несколько знакомых мне пленных. Теперь все мои друзья собрались в одном месте: Харрис, шотландцы, Лемперьер, лейтенант Грин, летчик из Новой Зеландии, и другие. Внезапно мне захотелось остаться, а не отправляться в карательный лагерь.

К празднику Птица раздал посылки Красного Креста из Америки. В конце концов он позволил пятерым заключенным взять по три посылки. Как всегда. Я, как обычно, был голоден, но отдал свою часть Харрису. Он выглядел изможденным, больным и лежал в лазарете с температурой 105*.
*105 градусов по Фаренгейту – 40,6 градусов по Цельсию (прим. перев.).

- Ты дурак, - сказал он, когда я протянул ему продукты. – Твоя жизнь зависит от этой посылки.

Со времени своего избиения в Офуне, Харрис был слегка не в себе. Он не понимал, что гораздо больше нуждался в пище, чем я. Я также уговорил Королевских шотландцев дать ему немного сахара, и Харрис пошел на поправку.

После войны Харрис вернулся в «Кемп-Лежен»*, он планировал жениться и подать в отставку. Потом он написал мне, что снова решил служить. Армия послала его в Корею. Во время сражения он был окружен, захвачен в плен и позже казнен. Это была война, мы все понимали, что это могло случиться, но никто не заслуживает подобной участи. Бедный парень.
*База морской пехоты в США (Северная Каролина) (прим. перев.).

***

1944 год переходил в 1945, немцы в Европе были близки к поражению, и японцы понимали, что конец их близок. Чем более отчаянным было их положение, тем больше они нуждались в пропаганде, чтобы воодушевить своих солдат и мирных жителей, и представить себя в лучшем свете перед остальным миром.

Однажды в лагерь прибыла киносьемочная группа и предложила самым здоровым и рослым парням выступить вперед. Вышло около пятидесяти человек. Конечно же, я остался позади; кожа да кости – это не то, что им было нужно. Они велели этим людям идти на пляж и сказали, что там для них приготовлена еда и ее можно съесть, сколько получится. Но сначала надо было надеть американскую форму морпехов и взять незаряженные винтовки.

На пляже киношники объяснили, что хотят сделать небольшой фильм. Парням устроили что-то вроде репетиции, а потом они стояли и думали, что же произойдет дальше. Японцы указали на столы в сотне ярдов от пляжа, на которых был разложен рис, фрукты и другая еда. Они сказали:

- Мы тут немного постреляем. Как мы вам и обещали, вы можете съесть все, что захотите. Видите те столы? Там ваша еда. Кто добежит первым, получит больше еды.

Можно было подумать, что прозвучал стартовый пистолет. Парни были так голодны, что помчались к столам с едой, будто на соревнованиях по бегу – и что же получились за кадры! «Американские морпехи», отчаянно бегущие, спотыкающиеся и падающие, роняющие винтовки. Потом японцы сняли десятерых низкорослых японских солдат с винтовками и штыками, смонтировали кадры вместе и получилось, что японские солдаты преследуют морпехов по пляжу, заставляя их пуститься в трусливое бегство. И конечно, в этом фильме не показали ни крошки еды.

В феврале 1945 года вновь завыли сирены, и весь лагерь пришел в движение. Я выбежал из барака, ожидая увидеть вторжение, может быть, высадку с десантных кораблей. Все небо заполнили самолеты: «Хеллкэты»* из морской авиации и Зеро. Три истребителя F-4U пронеслись над лагерем и нырнули к японскому военно-морскому аэродрому в двух милях южнее. Я видел, как в небе взрывались Зеро, треща, как шутихи.
* «Дьявольский кот» (прим. перев.).

Внезапно надо мной пронесся «Хэллкет», преследуя Зеро. Он был так близко, что я мог добросить до него камень. Зеро в конце концов полетел к Токио, где он мог найти защиту, а пилот ВМС повернул направо и полетел над океаном. И здесь я впервые почувствовал вкус победы. Птица и другие охранники выбежали наружу, чтобы посмотреть, и я слышал, как они говорили: «Ниппон скокей!» Другими словами, японские самолеты плохо себя показали. «Дах май!»

Потом я увидел горящий В-29. Летчики выбросились с парашютами, но два Зеро обстреливали выживших во время их падения в воду. Это было больно видеть, и мне показалось, что я слышу пронзительный крик ярости и мести, исходящий от пленных.

Я повернулся к Биллу Харрису.

- Приятно будет посмотреть, как они корчатся, когда все станет совсем паршиво, - сказал я. – Думаю, скоро тут будут сотни наших самолетов, и они превратят Токио в груду камней.

Всего через неделю мы снова услышали сирены и увидели следы самолетов в небе, а потом – клубы дыма, поднимающиеся из города. Бомбы нашли свои цели.

Если бы мы радовались открыто, обозленные охранники могли нас перестрелять, но мы только шепотом переговаривались, толкали друг друга локтями и делали ставки, когда вернемся домой. Мы знали из украденных газет, что МакАртур вернулся на Филиппины, направляясь к Маниле. Немецкая армия в Западной Европе гибла под ударами неудержимых сил союзников.

Несмотря на наши победы, мой перевод в другой лагерь был только вопросом времени. Но пока я строил догадки, когда же меня увезут из Омори, всему лагерю стала известна удивительная новость: Птицу переводят. Может быть, таким образом японские власти хотели немного ублажить пленных, которых должны были вскоре освободить, и избавить их от наказания в виде Мацухиро Ватанабе. Уверен, не я один на него жаловался.

Безумная радость – даже это выражение не в силах описать мое состояние в то время, но моему празднику пришел конец 1 марта 1945 года, когда прибыл приказ и о моем переводе. Пункт назначения: Лагерь 4-В в Наоэцу, 250 миль к северу от Токио, на другом побережье страны. Вместе со мной перевели еще несколько пленных, например, Тома Уэйда. Остальные пришли с нами попрощаться.

Девятнадцать квадратных миль Токио было сожжено недавними бомбардировками, и наш поезд к Наоэцу шел посреди этого разрушения. Я видел эти места до разрушения, огромные вместилища электрических кабелей, электрических трансформаторов и генераторов, заводы, частные дома. Теперь же я видел тянущиеся на мили пепелища: тысячи зданий были сожжены дотла. Среди этих руин, однако, постоянно был виден один силуэт: токарные станки, на которых делались детали для самолетов и кораблей. О, что это было за зрелище: обуглившиеся металлические монстры на фоне нависающего над Токио неба.

Затем мы скользнули в туннель, в холодную депрессивную темноту.

Двенадцать часов спустя поезд прибыл в Наоэцу, город в сорока милях от Нагано, где в 1998 году проходили зимние Олимпийские игры. Снег покрывал землю высокими, десяти-двенадцатифутовыми сугробами, достигавшими крыш домов. И как мы, черт побери, могли пройти через этот снег? Люди и в самом деле рыли туннели вниз, чтобы добраться до своих домов. Охранники погнали нас по темным улицам. В некотором отдалении я увидел грязные дымовые трубы завода, построенного на склоне холма, который возвышался над Японским морем и концлагерем.

Волоча ноги, мы зашли на главный двор Лагеря 4-В, и ворота закрылись за последним человеком. Охранник выкрикнул приказ: мы должны стоять по стойке смирно и ждать проверки. Мы стояли и ждали, на холодном, пронизывающем до костей ветру: пять минут, десять, пятнадцать, двадцать, тридцать. Я едва мог двинуть заледеневшими руками и ногами. Если это был «карательный лагерь», то наша кара уже началась – и я ожидал продолжения еще более худшего.

В конце концов отворилась дверь маленькой, проржавевшей будки из рифленого железа рядом с главными воротами. Лагерный комендант вышел на покрытый льдом плац, проворно добрался до круга света и стал изучать новоприбывших.

Я почувствовал, что колени мои подогнулись, а сердце остановилось.

Птица.

Я пошатнулся и оперся на своего соседа, а внутри у меня все оборвалось. Я подумал: «О, что же они делают со мной!» Все бесполезно. Нет выхода. Ниже падать некуда. Жестокая шутка. Поцелуй смерти. Я понял, что никогда не избавлюсь от Птицы.

Ватанабе прошелся вдоль колонны и увидел меня. Его темные глаза впились в мои. Было невозможно смотреть на него, невозможно и отвести взгляд. Его лицо исказилось в полубезумной сардонической усмешке. Он совсем не казался удивленным тем, что видит меня.

В своей книге Том Уэйд точно выразил то, что я чувствовал в тот момент: «Если бы кто-то тогда дал мне пистолет, я бы застрелился».




Кое-что о некоторых людях, которые здесь упомянуты.
Билл Харрис. Да, всего несколько лет мирной жизни (за которые Харрис женился и стал отцом двух дочерей) – и снова война, снова плен, но на этот раз с трагичным концом (война в Корее). На самом деле в точности неизвестно, что именно произошло. Харрис остался прикрывать отход своих товарищей и сдаваться в плен (слишком хорошо помня свой японский опыт) не собирался. Но, скорее всего, его тяжело ранили, и именно так он попал в плен. Возможно, раны были смертельными. А, возможно, корейцы не собирались щадить врага и казнили его. Через несколько десятков лет ящик с прахом Харриса вернули в США, но нет уверенности, что это был именно он, также неизвестны остались точные обстоятельства его гибели. Так трагично закончилась жизнь этого храброго и стойкого солдата.

Том Уэйд. Единственный случай, когда в фильме человек показан и даже назван по имени – но с изменением фамилии (все остальные имена и фамилии реальны, других вымышленных нет). Что Том Миллер – это настоящий Том Уэйд, нет никаких сомнений. Уэйд был старостой барака, где в Омори жил Луи, и вместе с ним попал в Наоэцу. Почему так произошло? К моменту выхода фильма Уэйд был жив (на самом деле он на несколько лет младше Замперини). Но он был англичанином. Сам Уэйд в интервью сказал, что, возможно, Джоли хотела показать «американский взгляд» на вещи и показывать другие национальности не собиралась. Думаю, он близок к правде, а фамилию изменили, чтобы не иметь каких-то юридических сложностей с живым прототипом (хотя не думаю, что это бы произошло).
Том Уэйд – интересный человек. Как здесь сказано, он был «смешанного происхождения» и, судя по фотографии, да, азиатская кровь там присутствует. Скорее всего, китайская, по женской линии (мама или бабушка), в фильме это не отражено. Родился он в Китае, хорошо знал «восточный менталитет», неплохо знал японский. Так что нет особой загадки, почему такой молодой офицер (на момент плена ему не больше 22-23 лет) не очень больших чинов стал старостой барака. Как видно из этой книги, он знал кое-что о происходившем в Японии до войны, а Ватанабе с ним достаточно охотно разговаривал (а потом так же охотно избивал). И именно Уэйду мы обязаны довольно многими интересными деталями. Очевидно, это был человек, который любил все подсчитывать (в его книге много именно цифровой информации). Настолько, что даже подсчитывал, сколько раз его ударили (например, однажды Ватанабе ударил его по голове палкой сорок раз – вот, честно, не представляю, как можно стоять и считать, когда тебя бьют по голове палкой). Или когда его вместе с Замперини и Тинкером били по лицу солдаты (да, в отличие от фильма, в жизни досталось не одному Луи) – Уэйд подсчитал, что каждому досталось около 220 ударов. Также именно он заметил, сколько Луи держал пресловутое бревно – 37 минут. Он подсчитал, сколько сахара воровали шотландцы. Ну и т.д. и т.п. Уэйд написал книгу-автобиографию «Пленник японцев: из Чанги в Токио», на русский язык она не переводилась, отыскать электронный вариант мне тоже не удалось (может быть, я дойду до того, что выпишу бумажный :)). Именно Уэйд первым из оставшихся в живых пленных еще в 90-х годах узнал, что Птица жив (эту новость раскопал британский журналист). Птица в интервью даже предложил, чтобы кто-то из его бывших жертв явился к нему и тоже избил (а он, мол, не будет сопротивляться). Уэйд сначала сказал: «Нет, не хочу», а потом, немного подумав: «Ну, разочек в морду ему можно было бы дать». Но, конечно, эта идея так и осталась неосуществленной. Во время выхода фильма «Несломленный» его отыскали и взяли несколько интервью, в которых он вспоминал о Луи Замперини и Птице: вероятно, на тот момент это был последний оставшийся в живых свидетель всех тех событий.

Блэки. Интересно, что и этот человек присутствует в фильме (хотя без всяких намеков на свою принадлежность к «шотландцам», то есть к солдатам шотландских полков британской армии). Это тот самый довольно мордатый пленный, который в нескольких эпизодах стоит рядом с Луи, а при отъезде Птицы произносит фразу: «Вот так просто, взял и уехал». В спектакле «Золушка» он играет фею, здесь же в завуалированной форме он называет свое имя (хотя разобрать эту фразу можно только просмотрев дополнительный эпизод с самим спектаклем), собираясь помочь «Золушке», «фея» начинает творить волшебство, помешивая варево в котле и говоря: «Blacky magic» - непереводимая игра слов: «черная магия» или «магия Блэки». Пресловутый носок с сахаром в кадре также присутствует (хотя по фильму и неясно, откуда он взялся). О судьбе этого человека после войны ничего не известно.

«Дурнопахнущая жестокость», о которой здесь говорит Луи – это как раз та самая чистка туалетов, которая так красочно (хорошо хоть не пахуче!) показана в фильме. У Уэйда, действительно, это описано подробнее, есть там и юмористический «Приказ о бендзо» («бендзо» - уборная), который сочинили сами заключенные, чтобы хоть немного поднять себе настроение после этой работы.

Интересная, конечно, оговорка от американского радиоведущего «все американцы – европейцы», ну а, конечно, всякие там негры и азиаты – это же не американцы же. По крайней мере, не полноценные американцы. Оговорка очень в духе того времени, да. Бороться с немецким нацизмом и его японской версией – и не замечать примерно того же (хотя и в более мягких формах) у себя дома. Замперини-старшие тут могли припомнить, как их поначалу обзывали «макаронниками» и хотел выселить с «белой» улицы (а теперь-то «ваш сын отдал жизнь за идеалы Америки» и т.д.), но как люди вежливые и благородные – не припомнили.

Между прочим, история с женой, которая вышла замуж, а потом предлагала развестись и снова выйти замуж за счастливо ожившего мужа, произошла на самом деле. Так что японцы здесь даже не врали. Но, как вы понимаете, правда, сказанная под определенным углом зрения, бывает хуже лжи. Это как раз тот случай. Ну, и еще, конечно, дикая пропагандистская наглость и уже настоящее вранье: сначала намеренно не вносить людей в списки военнопленных, не давать им писать домой, а когда их, не обнаружив нигде, объявляют мертвыми, обвинять в этом сами же власти, у которых нет никакой возможности доискаться до правды!

Вы только посмотрите, как Луи себя ведет! Внешне – полная покорность, смиренность, готовность к компромиссу. Никаких задирательств по пустякам, никакого мачизма. Можно это даже счесть трусостью. Но как только дело касается чего-то важного – все, никакой покорности, смиренности и прочего не остается и следа. Надо принести газету? Да, он прекрасно помнит, как за такое расправились с его товарищем, но – принесет. И не один раз. Пропаганда на радио? Ха. Фигу вам. Вернусь обратно, к голоду, холоду, избиениям, болезням, в карательный лагерь, к вполне вероятным травмам и даже смерти, но предателем не буду. Можно счесть, что тут он испугался трибунала, о чем и говорится – но когда тот трибунал будет и будет ли, а голод и Птица с палкой – они тут как тут.

Вспоминала, что мне все это напоминает – вспомнила. Конечно же, Фродо у Толкина! Помните как «его доброту он (Голлум) воспринимал, как внутреннюю слабость»? А там никакой слабости нет, чуть только дело касается важного, так Фродо становится «твердым, как древесный корень». Или еще один литературный пример – у К.Льюиса. Как там Баламут возмущается, что одна из героинь – безымянная девушка – обманщица и лгунья. А почему? Да потому что с виду готова валиться в обморок от страха при виде мыши, а на самом деле с улыбкой взойдет на костер. Вот это вот все.

В общем, я безумно рада, что обнаружила один из своих книжных идеалов в реальной жизни.
Еще о причинах отказа стать пропагандистом. Разумеется, это принципы. Разумеется, под трибунал за предательство тоже не хотелось. Но, думаю, была еще, минимум, одна причина. Замперини в целом любил быть в центре внимания, любил газетную шумиху, интервью, статьи с хвалебными отзывами, вот это все. Спортивные рекорды приучили его к славе, он охотно рассказывал журналистам и о военных рейдах (да и интересно, что и потом, даже распрощавшись со спортивной карьерой, он занимается тем, что выступает перед людьми – и в качестве религиозного деятеля, и в лагере для трудных подростков). Но можно себе представить, что писали бы газеты, выступи он по радио с пропагандистской передачей! «Луи Замперини, бегун-рекордсмен, олимпиец – японский пропагандист». Это, наверное, самый мягкий заголовок, с которым бы вышли газеты. Шум был бы изрядный (хотя самые добросердечные, наверное, предположили бы, что японцы нагло врут и никакого живого Замперини у них нет, а просто подлые азиаты пользуются именем погибшего героя). А уж потом, когда после войны бы обнаружилось, что никакой подмены не было – о-о-о… На беговой карьере уж точно можно было поставить крест, рекорды – рекордами, но можно себе представить «душок» от подобного, от «доброго имени» Замперини ничего бы не осталось, от него отвернулись бы все, за исключением родных. В общем, Луи предпочел голод, холод, болезни, избиения и даже общение с Птицей подобному позору и его вполне можно понять.

Птица здесь, конечно, пробивает дно. Ладно, он ненавидит офицеров, которые сражались против японцев. Но за что бить и издеваться над стариком, который ни одного выстрела в сторону японцев не сделал? Да еще и, возможно, даже знакомым? Это уже просто не знаю, как назвать...

Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • (no subject)

    На холиварке встретила удивительное: "Увы, натренировать высотную выносливость толком нельзя, поэтому умные люди, забираясь на высоту, делают это с…

  • (no subject)

    Прочитала про Гитлера и Габсбургов, весьма интересно. Не подозревала, что у них были такие запутанные взаимоотношения... Детей эрцгерцога…

  • (no subject)

    Знаете, я ни разу не поклонник BLM, мне не нравятся все эти движухи с "покаянием", но вот это вот - какая-то отвратительная пакость и дикость.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments