Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Часть 1

Глава 8

«С прискорбием сообщаем…»


Мне было больно видеть Джеймса Сасаки, не только потому, что мы вместе учились в ЮКУ, но еще и потому, что он, как я думал, один из немногих, кто достаточно долго прожил среди американцев и знал, что мы не заслуживаем такой ненависти и жестокости, которые его народ проявил к нам.

- Садись, Луи, - сказал Сасаки, указывая на стул. Он взгромоздился на край стола и пытался объяснить то, что, как он понимал, я сейчас отчаянно пытаюсь объяснить сам себе. – Все время, пока я учился в Штатах, - сказал он, - я общался с японскими землячествами.

- Помню, ты ездил в Японский квартал Торранса.

- А также в Карсон, Гардену и Ломиту, - добавил он. – Я читал японцам лекции, особенно иссэй – первому поколению, рожденному в Америке – и убеждал их сохранять японскую культуру и верность родине.

- Зачем? Они же американские граждане.

- Я никогда не был американским гражданином. Япония – бедная страна, так я им говорил. «Посылайте деньги домой, вашим бедным родственникам в деревнях, которые нуждаются в вашей помощи». Я показывал им, как сохранять свинцовую фольгу от жвачки и сигарет, как скатывать ее в большой шар. То же делать с медью, латунью, алюминием. Когда в Сан-Педро заходили японские торговые суда, чтобы скупать американский металлолом, они могли пожертвовать этот металл своей стране.

Я знал, о чем он говорит. Я видел подобные шары в Клубе Брекфаст на Риверсайд-Драйв в Лос-Анджелесе. Мой близкий друг был сыном владельца, и я, когда учился в университете, иногда подрабатывал на больших вечеринках по выходным. В пристройке жил их садовник и уборщик, японец по происхождению. Несколько раз я был у него в комнате и видел два двадцатифунтовых шара из мягкого свинца – заботливо собранного после каждой вечеринки – которые он уминал руками. Однажды я поднял один, чтобы прикинуть вес.

В былые времена я бы счел идеалы Сасаки прекрасными, но сейчас я рассуждал в понятиях войны. Уверен, он никогда не говорил об этом людям, потому что позволять им узнать, что они помогают будущей войне, было бы очень глупо. Думаю, ни один американец японского происхождения, с которым он говорил, понятия не имел о надвигающемся конфликте. Сомневаюсь, что у садовника мелькала хоть тень мысли, что из собранного им свинца будут делать пули, которые полетят в американцев. Он любил Штаты и был рад, что живет там.

Большинство американцев и понятия не имело об этой деятельности. Если бы они узнали, особенно после начала войны, это привело бы к ненависти и желанию отомстить, которые мы чувствовали к японцам после их ничем не спровоцированного, неожиданного нападения на Перл-Харбор, в котором они убивали нас без всякого предупреждения. Это было опаснее время; по веским причинам или нет – но многие американцы с ненавистью смотрели на любое японское лицо или любое азиатское лицо. Это одна из причин, почему японцев интернировали в лагеря: это была необходимость. Если бы они остались там, где жили раньше, их дома могли бы поджечь, а их самих – убить. Однако я не считаю, что правительство было вправе конфисковывать имущество американских граждан японского происхождения, потому что они не могли защитить себя. Некоторые из них были моими близкими друзьями, детьми-японцами, с которыми я ходил в школу. Другие были патриотами и доказали это не единожды, сражаясь в Европе в составе 442-го пехотного полка*, эта военная часть собрала больше всего медалей. К несчастью, интернирование было одной из не лучших мер, принятых во время национального шока, страха и недоверия.
*442-й пехотный полк был почти полностью сформирован из американцев японского происхождения (прим. перев.).

Сасаки усмехнулся и прервал мои воспоминания.

- О, как я любил завтракать со студентами, - сказал он. – Ветчина, яйца, бекон, сосиски, кофе. Мне очень нравилась американская еда.

Мне она тоже нравилась, и в этом был он весь, болтая о подобной чепухе с семидесятифунтовым скелетом.

Мы еще немного поговорили о ЮКУ, затем он спросил о моем плавании на плоту и со спокойной уверенностью заговорил об успехах японцев на Тихом океане.

- Иногда мы будем видеться, - добавил он.

Несмотря на былую дружбу, теперь мы были по разные стороны не только стола, но и войны. Я не ожидал от него ни особой благосклонности, ни лучшего обращения и ни о чем не просил. Что касается меня, я больше не считал его другом.

Сасаки отпустил меня и я вернулся в камеру. Когда охранник был вне слышимости, другие заключенные забросали меня вопросами: Кто ты? С какой базы? Из какого подразделения? Как попал в плен? Но когда мы умолкли, в меня вцепилось подозрение, которое никак не удавалось утихомирить. Ни разу Сасаки не задал мне вопроса, связанного с войной. Я знал, что Офуна был центром интенсивных дознаний. Если пилота сбивали во вторник, в среду он уже был в Офуне, где его допрашивали с пристрастием. Более того, Сасаки сказал, что у него не только такой гражданский чин, что равен адмиральскому, но он еще и главный дознаватель японских тюрем; он ездит по стране, посещая один-два лагеря в день. Может, он просто не утруждал себя, поскольку знал, что после сорока семи дней на плоту, сорока трех в камере на Кваджалейне и почти месяца плавания в Йокогаму вся моя информация безнадежно устарела? Может быть. Это звучало правдоподобно. Все, что я мог рассказать, не имело особой ценности.

Но тогда было совсем непонятно, почему меня первым делом поместили в Офуну.

Построенная у подножия гор на стыке двух долин Офуна в сентябре была похожа на зимний Нью-Йорк, она была покрыта тонким слоем снега, и там было холодно, очень холодно.

Лагерь был построен из хлипких досок и состоял из трех простых, похожих на коробки из-под печенья, зданий, которые называли «Один», «Два» и «Три» – «Ичи», «Ни» и «Сан». В плане он был похож на букву Е. Каждый барак отстоял от другого на двадцать ярдов; все три были соединены с главным зданием, где располагались комнаты офицеров, уборные и кухня.

Внутри каждая камера была шириной с татами, на которых мы спали. Мое одеяло было сделано из бумаги; их было два и надо было знать, как их складывать – плотно, складка к складке, чтобы сохранить тепло. Подушка была набита соломой. Я спал в одежде и обуви. Вся моя одежда состояла из формы, в которой я потерпел крушение: рубашки без рукавов цвета хаки и рваных длинных брюк. Норвежец Тор Бьорн Кристиансен, моряк с захваченного торгового корабля, порылся в своих вещах и подарил мне свое запасное пальто. Если бы не его доброта, я, наверное, замерз бы до смерти.

Несмотря на холод на улице, охранники не позволяли нам днем оставаться внутри камер. Все дневное время я проводил снаружи, ежась под ударами стихий. К счастью, мы разработали очень удачную систему: мы выстраивались линией и медленно шли, скручиваясь как змея. Люди снаружи попадали внутрь, отогревались, потом опять выходили наружу.

У наших камер были маленькие квадратные окошки с деревянными решетками, через которые легко было выбраться наружу, но что делать потом? Япония – это не Европа, где местное население было бы похоже на нас. Более того, охранники ясно высказались на этот счет: «Если кто-то убежит, мы расстреляем десятерых из оставшихся».

Мы с Фрэнком Тинкером, захваченным в плен пилотом, который учился в Джульярдской школе музыки*, все же составили план. Мы слышали из лагеря шум самолетов, где-то недалеко от Офуны, в двух-трех милях. И я спросил:
*Джульярдская школа – одно из крупнейших американских учебных заведений в области музыки и искусств. Расположена в Нью-Йорке (прим. перев.).

- А ты мог бы вести японский самолет?

- Были бы у него крылья, Луи, - ответил он.

Я думал о том, что мы могли бы пробраться в аэропорт и угнать самолет. Конечно, мы не могли знать, полные ли у него баки, чтобы долететь до Китая или сесть на воду в Японском море. Но мы несколько недель носились с этим планом, пока не решили, что эта затея слишком безумна.

Один парень все-таки сбежал, но его нашли в течение следующих суток в горах. К счастью, всем, даже японцам, было известно, что он не в своем уме, так что не расстреляли ни его, ни кого-то еще.

Не все были так удачливы. Когда заключенные покидали лагерь, я смотрел, куда они идут. Если они поворачивали налево, скорее всего, это означало, что их казнят. Если направо – отправят в другой лагерь. И каждый раз на их место прибывали другие.

Вдоль каждого барака тянулась длинная дорожка четырех футов шириной, сделанная из гладкого дерева, которую мы постоянно мыли. Пол камер с каждой стороны поднимался на одну ступеньку. Мой день начинался на рассвете, когда звучал утренний звонок. Иногда я делал зарядку. Затем, после посещения уборной, я садился на ступеньку перед камерой, упираясь ногами в дорожку, и ждал завтрак. Звон посуды на кухне звучал для меня как музыка. Иногда доносились запахи еды и у меня начинали течь слюнки. До сих пор не могу избавиться от этой привычки.

Двое заключенных, Дува и Мед, работали на кухне, разносили еду, убирали. Дува был подобран в море после того, как японцы затопили его подводную лодку. Мед служил в морской авиации и был захвачен в плен, когда у его самолета кончилось горючее во время битвы за Мидуэй. Оба были рослыми, здоровыми парнями – и остались такими, потому что на кухне всегда можно было перехватить лишний кусок.

Каждый день они большими деревянными черпаками раскладывали рис в наши маленькие чашки. Мало кому нравился сухой рис, но этим сухим рисом невозможно было наесться, особенно, когда в нем попадалась солома. А иногда он был чересчур клейкий и в нем попадался крысиный помет. Забавно: когда тебя кормят одним рисом, всегда знаешь, как его приготовили. Изредка нам давали небольшую тарелку с водой, где плавала японская редька: японский вариант супа. Если нам особенно везло, бывала еще паста мисо.

На обед было то же самое. И на ужин.

Хотя я буквально умирал с голоду, иногда я предпочитал голодать, но не есть то, что нам давали японцы. Некоторые заключенные – среди нас были американцы, англичане, австралийцы, норвежцы и даже итальянцы, снятые с потопленных торговых судов – знали международные законы, по которым нам должны были один-два раза в неделю давать мясо. Мы сказали об этом охранникам, и через несколько дней к большому цементному корыту, где мы мыли ноги и плевали, подъехал задом грузовичок. В кузове его была рыба, замороженная, но все же испорченная. Еще до того, как водитель скинул свой груз в корыто, запах буквально свалил нас с ног, и нам показалось, что вся эта рыба шевелится. Она и в самом деле шевелилась, потому что на ней были мириады червей.

Охранники приказали нам помыть «рыбу». От одного взгляда на нее мне сделалось дурно, но я стал лить на нее воду, пытаясь смыть червей и избавиться от запаха. Потом я помог запихнуть эту рыбу в большие чаны для варки. Вышедший из этого результат мы получили горячим на следующее утро. (Они были вынуждены кормить нас горячим, иначе мы бы просто перемерли. Япония буквально завалена человеческими экскрементами, которые они часто используют как удобрение). Черви лениво плавали по верху, будто в личных бассейнах. Я почти что ожидал увидеть, как они наденут темные очки и станут потягивать лимонад. Некоторые парни посчитали червей дополнительным мясом, жадно проглотили еду и их вырвало. Я весил всего восемьдесят фунтов и, наверное, был самым тощим и голодным заключенным в лагере, но я отрицательно замотал головой – не буду есть.

Охранник рявкнул:

- Ешь!

- Я не буду это есть, - ответил я.

- Ты будешь это есть, - сказал он и ударил меня прикладом по голове, прямо за правым ухом. Потекла кровь. Он повторил:

- Ешь.

И я съел.

Мы просили мяса; они и дали нам «мясо». Две недели спустя нам дали по маленькому стейку из китового мяса, размером с пятидесятицентовую монету и такой же толщины, в соусе терияки. Ну, это было вкусно.

Однажды весной, когда стаял лед в маленьком противопожарном бассейне между бараками, охранники по очереди подбрасывали маленького щенка и смотрели, как он барахтается в воде. Когда, что было неизбежно, щенок упал на землю и разбился, его пустили на жаркое на следующий обед. Я в тот день не ел.

Я был не единственным, кто отказывался от еды. Один пожилой норвежец регулярно выменивал свою еду на сигареты. Мы говорили ему, что без пищи он умрет. Он отшучивался: - «Может, табак пойдет мне больше на пользу». В конце концов он умер от голода.

Наше питание должно было быть лучше. Фактически, оно и было бы, если бы наш повар, Хата, не воровал. Он крал еду, которая предназначалась заключенным, и торговал ею через ограду с мирными жителями. Он заворачивал добычу в большой платок и посылал меня или еще кого-нибудь с этим свертком к лагерной ограде, пока туда не подходила крошечная японка из деревни. Я отдавал ей сверток и взамен получал другой, который я относил Хате. Иногда он должен был сварить рис с каштанами – но заключенные не видели ни единого каштана. Он получал подарки, которыми делился с другими офицерами; таким образом он обеспечивал себе возможность проворачивать свои незаконные делишки открыто.

После завтрака я и другие заключенные сидели на длинных деревянных скамьях. Поскольку нам не разрешалось разговаривать или держать что-то в руках – никакого чтения – каждый день тянулся как месяц. (Когда, через много месяцев, нам позволили читать, то нам достались детские книжки о девочке по имени Пэм, под названиями: «История Пэм», «Маленькая коробочка Пэм» и «Пэм идет к бабушке»). Мы общались с помощью азбуки Морзе. Когда охранники были далеко, я накрывал одну руку другой и настукивал сообщения. После гашения огней все делали то же самое, когда охранники переходили в другой барак.

Каждого, кто нарушал лагерные правила, жестоко избивали, и разные охранники – Шимизу, Ямасаки («Кривошей»), Кумагаи («Канарейка»), Асома («Железнорот»), Хираяма и другие (это не переводы имен, а прозвища) – находили большое удовольствие в том, чтобы выдать нарушителя своему начальнику, которого мы прозвали «Конга Джо», просто чтобы получить похвалу. Китамура, врач («Шарлатан»), всегда хотел знать, кто нарушил правила и вовсе не для того, чтобы вылечить провинившегося после побоев.

Через три месяца Фила перевели в другой лагерь для офицеров на юге Хонсю, который считался «образцовым» - для предъявления Красному Кресту и другим международным организациям. Это был очень хороший лагерь, без избиений. Единственным трудом заключенных там было выращивание овощей на огородах для собственного употребления. У нас не было времени попрощаться, но я радовался за Фила, хотя и скучал по нему. В его новом лагере соблюдались хоть какие-то международные законы о военнопленных (не то что в Офуне или на Кваджалейне), потому что это был показательный лагерь для Красного Креста.

Весной 1944 года в Офуне появился майор Грегори «Паппи»* Бойингтон, знаменитый ас Морского корпуса «Эскадрилья Паршивая овца», раньше он служил добровольцем в «Летающих Тиграх» в Китае. Во время вылета в январе он потерпел крушение и был захвачен японской подводной лодкой. После жестокого допроса его переправили на Трук, а затем сразу же – в Офуну.
* «Батя» (прим. перев.).

Паппи поместили в маленькой камере по соседству со мной. Конечно же, я о нем знал, а он читал, что я пропал во время миссии. В бедре у Бойингтона застряла шрапнель, и он ковылял, как калека. Я каждое утро массировал ему ногу, растягивая сухожилия, чтобы он мог ходить. Позже Шарлатан заявил, что может найти шрапнель с помощью магнита и вырезать ее. Уж не знаю, что он использовал в качестве обезболивающего, но он сделал, что обещал.

Хотя мне было двадцать шесть, а Бойингтону, наверное, около тридцати, мы с ним близко подружились. К счастью, когда он прибыл, правила немного смягчились, и мы могли разговаривать. Он любил прихвастнуть и частенько молол вздор. Я уже слушал о его проблемах дома и на службе, но поскольку я был для него собеседником номер один, он начал вываливать на меня еще и свои проблемы с женой. Я старался быть хорошим слушателем, когда он описывал мне во всех подробностях свой невероятно болезненный процесс развода, воспоминания о котором до сих пор его мучили.

- То были времена, когда мне было все равно – жив я или умер, - сказал он, - и именно так я себя чувствовал, когда летал и расстреливал этих желтых ублюдков. Но во время процесса я очень сильно хотел победить. Ты же бегун, ты, наверное, поймешь меня.

- Паппи, - сказал я, - есть убойная комбинация, которая делает тебя асом: ты не волнуешься о себе и ненавидишь проигрывать. Может, потому процесс развода у тебя и был такой тяжелый: ты ненавидишь проигрывать.

Выплескивать злость на врага – один из способов справиться с болью, но он действует лишь на время. То же самое, если топить боль в бутылке. Когда ты протрезвеешь, все проблемы вновь встанут перед тобой.

Паппи был упрям и хотел, чтобы все шло по его желанию; в лагере он явился источником некоторых проблем и подвергался такому же дурному обращению и страдал от голода, как и все мы. Когда его поймали за тем, что он курил в неположенное время, его довольно сильно избили. Потребовалось немного постучать по его упрямой голове, но в конце концов он, в присущей ему бульдожьей манере, все же вжился в роль покорного военнопленного.

В своей книге «Мэ-э, паршивая овца» Бойингтон писал, что единственное требование к желающему стать охранником Офуны было «сдать тест IQ меньше чем на сто баллов».

Я с ним совершенно согласен. Они были умственно отсталыми.

Однажды охранник позвал троих из нас смотреть в дырку в стене помещения охраны, как один из его товарищей внутри мастурбирует. Тот же охранник изнасиловал утку. Полное описание их сексуальных практик есть в книге Бойингтона. Мне стало противно, и я ушел. Могу только сказать, что утка умерла.

В другой раз охранник позвал меня на кухню. Там стояла хорошенькая молодая японка лет двадцати. Она чистила котлы и сковородки. Охранник сказал мне стать позади нее. А затем сам встал позади меня, вытянул руки и схватил ее, а потом начал двигать своими бедрами вперед и назад, вынуждая меня делать то же самое. Это меня чрезвычайно смутило. Бедная девушка.

Рядовые охранники и офицеры относились к третьему разряду, все, кто был лучше, служили в армии. Работающие в лагерях были по большей части слабоумными детьми крестьян, не подходящими для сражений. Хотя иногда они пытались тренироваться. Однажды днем они принесли на носилках пилота В-24 с развороченной грудью. Когда ночью он умер, охранники устроили пародию на штыковые учения, используя тело как мишень.

Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • (no subject)

    Люди не перестают меня удивлять своими странностями. Вот та самая пресловутая Женевская конвенция, которую так любят поминать в спорах о ВМВ и…

  • (no subject)

    В прошлые выходные я сходила в кино на распиливание пилой и взрыв головы. Теперь у меня в планах на выходные: а)война и нацистский концлагерь; б)…

  • (no subject)

    Посмотрела один фильм на тему ВМВ и, честно говорю, получила большое потрясение, много мыслей на подумать и все такое. Что интересно – фильм…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments