Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Часть 2

Японцы делали все, чтобы сломить нашу волю и самоуважение. Они насмехались над нами, говоря: - «Эй, мы захватили Сан-Франциско!» или «Ширли Темпл умерла от аборта!» или «Кларк Гейбл погиб над Африкой!» Жестокие избиения, кулаками или палками, были ежедневной рутиной, не только за нарушение какого-нибудь неизвестного тюремного правила, но просто за подозрение, что мы замышляем неповиновение.

Все мы трудились, как рабы, больше всего на кухне или по уборке территории. Охранникам также был нужен кто-нибудь стричь и брить их – и что могло быть лучше, чем принудить кого-то из нас? Когда я был ребенком, нам выдавали четвертак на парикмахерскую Тэнзи. Я стоял рядом с парикмахерами и видел, как они работают, и думал, что смогу сделать то же. И тогда мне пришла в голову мысль: я предложил соседским ребятам стричь их за четверть денег, что им давали матери, а остальное мы могли потратить на прогулку на лодке и гамбургеры. Дела шли прекрасно, пока одна из матерей не решила, что парикмахер слишком плохо стрижет ее сына. Решив улучшить качество работы и продолжать бизнес, я частенько торчал у Тэнзи.

Учитывая этот опыт, я решил, что вполне способен быть тюремным парикмахером. Но я делал это не по доброте душевной или готовясь к послевоенной карьере. За каждое бритье и стрижку я получал рисовый колобок: замоченный рис запекали в печи до золотистого цвета.

Никогда у меня не было работы легче. Я просто стриг волосы охранников так коротко, как только мог. А что касается бритья,то я никогда не пользовался опасной бритвы и это меня очень тревожило, особенно когда один охранник сказал: «Один только порез и…» Но я не хотел отказываться от этой мысли, поэтому сначала потренировался на себе. Побрил я и несколько наших ребят – без порезов – и так выучился брить опасной бритвой.

Охранники просили меня брить им лбы. Не знаю, зачем. У них там не было волос, как и на груди, но они все равно требовали брить лбы до самых бровей. Не знаю, то ли они были мазохистами, то ли им нравился сам процесс бритья.

Каждый охранник давал мне рисовый колобок, кроме Проныры. Ему хотелось показать свое превосходство, что меня очень раздражало. Когда я встречал его, то говорил:

- Вы мне не заплатили за работу.

- Да? Заплачу позже.

Я брил его снова – я не мог отказаться – думая, что, может, он сдержит слово. Но нет. В конце концов я кое-что придумал. В очередной раз я подстриг его, потом побрил лоб – и брови, так что они превратились в тоненькие ниточки. Он сидел расслабленный, витая мыслями где-то далеко, так что не обратил внимания. Когда я закончил, то попросил свою плату, и он, как всегда, пообещал заплатить в другой раз, а потом отправился в помещение для охраны. И вдруг я услышал ругань и вопли, а потом смех других охранников. Я никогда не забуду выкрики:

- Марлен Дитрих! Марлен Дитрих!

Я ожидал избиения, но ему понравилось. Японцы обожали американских кинозвезд, и когда его приятели одобрили его новый стиль, он не стал мне мстить.

***

Сасаки постоянно вызывал меня в свой кабинет. Вопросы, касающиеся войны, были какими-то бессмысленными, но, кажется, у него были совсем другие цели. Он скучал по прежним временам.

Хотя я сам уже не считал его другом, но он, похоже, видел друга во мне. Сначала он говорил свысока и был очень самоуверен – хвастал, что Япония выигрывает войну. А когда они стали терпеть поражения – а он знал, что мы об этом знаем, ведь они захватили Паппи Бойингтона, и тот все нам рассказал – настроение Сасаки изменилось. Он даже называл Императора Тодзио* сукиным сыном и проклинал голубую полоску. Возможно, он хотел произвести на меня хорошее впечатление. Не знаю. Но всегда, когда я спрашивал, почему я, офицер, все еще нахожусь в лагере, где мне явно не место, он никогда не отвечал.
*Похоже, автор смешивает здесь императора Хирохито Сёва и его премьер-министра Тодзио Хидэки. А Сасаки, видимо, ругал обоих (прим. перев.).

Иногда я говорил Сасаки о надеждах пленных на улучшение кормежки и уменьшение наказаний. - «О, Луи, ты же его знаешь», - говорили они. – «Расскажи ему, что здесь творится». Сасаки говорил: «Ну, ну, посмотрим, что можно сделать». Затем он уходил, а через пару дней нас всех избивали. В следующий раз я видел его и жаловался на избиения, а он отвечал: - «Знаешь, как трудно поддерживать в лагере строгую дисциплину, но мы посмотрим, что можно сделать». Такова была его манера разговора. Не «я посмотрю», а «мы посмотрим», и это означало, что, «к несчастью», он лично ничего не мог сделать. Сасаки никогда не брал на себя отвественность за то, что происходило. Или не происходило.

Бойингтон делился информацией, которую выносил из частых разговоров с Сасаки, с двумя другими заключенными. Первым был Джоффри Лемприер, австралийский лейтенант, взятый в плен в джунглях возле Рабаула или острова Новая Британия в Папуа-Новой Гвинее. В мирной жизни он был преуспевающим торговцем шерстью, а по лагерю ходил в обтрепанном черном пальто, исполняя обязанности священника. Вторым был мой близкий друг лейтенант Билл Харрис, шести футов десяти дюймов роста. Он был сыном генерала ВМС Филдинга Харриса и служил в морской пехоте. Билла захватили на Филиппинах несколько лет назад, но ум его и в плену оставался острым, он читал каждый клочок печатной бумаги, что ему попадался, и постоянно упражнял свои мозги. Из-за этого мы несли ему любые новости, включая газеты, которые мы иногда воровали из помещений охраны. У Билла была фотографическая память, он мог один раз взглянуть на карту, а затем нарисовать ее по памяти со всеми обозначениями для остальных.

Весной я набрал немного веса, но все еще был слаб и постоянно голоден. Я все время думал о том, как бы украсть немного еды, хотя я был очень осторожен и боялся сурового наказания; воровство еды в военное время могло караться смертью.

Иногда Дува и Мед приходили в мою камеру после обеда и давали мне шарик риса, зная о серьезных неприятностях, в которые они попадут, если их поймают. Мед был родом из окрестностей Лос-Анджелеса, так что он знал обо мне еще с моих выступлений на беговой дорожке за ЮКУ. Но он мало что мог для меня сделать. Из-за суровых испытаний я больше других нуждался в еде. (Как и Фил, когда он был в Офуне. Я всегда делился с ним этим рисом). С другой стороны, все мы были в одной лодке. Все гребли вместе. Если хочешь выжить, нужно объединяться.

В конце концов отчаянный голод превозмог осторожность. Я решил попытаться, даже если это грозило смертью. Я изучил расписание часовых, и однажды ночью, около 1:00, весь лагерь уснул, кроме единственного часового, который ходил по всем трем баракам. Общий коридор связывал все три здания, проходя через кухню. Я пробрался в нее и начал набивать рот едой, предназначенной для охраны. Я потерял счет времени и вдруг обнаружил, что слева кто-то стоит. Медленно повернувшись, я увидел охранника по кличке Дерьмоголовый. Он был одним из худших, трусливая ничтожная личность, старающаяся подловить нас на мельчайшем нарушении, о котором он мог бы доложить начальству и получить похвалу. Я понял, что влип в очень серьезные неприятности.

Он держал винтовку сбоку, прикладом вниз. Он вышел из тени и увидел мое лицо. Я ожидал, что он поднимет оружие, но он не двигался. Только смотрел. Это было странно. Я медленно стал отходить, наши взгляды встретились, он, кажется, раздумывал, как меня поймать, а я пытался сбежать. Он выглядел так, будто хотел пристрелить меня, но я продолжал пятиться, не отрывая от него взгляда, пока он не скрылся из виду.

На следующий день, чрезвычайно встревоженный, я ждал решения по поводу своей судьбы. Но никто меня не вызывал. Я уверен, он доложил о моем преступлении – должно быть, это был величайший трофей Дерьмоголового – но по каким-то причинам комендант не обратил на него внимания или решил ничего не делать. Почему?

Когда потеплело, комендант приобрел привычку пить утренний чай под вишневым деревом перед бараками, рядом с дорогой. Там же он читал газету. Уже пожилой человек, он был всего лишь уорент-офицером*. Мы прозвали его «Мумией». Мир его был очень ограничен, а сам он выглядел спокойным, бесстрастным человеком.
*Уорент-офицер (зауряд-офицер) – офицер, занимающий промежуточное положение между сержантами и младшими офицерами. Обычно не командует войскамии (прим. перев.).

Однажды утром я подметал двор рядом с ним и заметил, что он пристально изучает газету, «Маиничи Шинбун», с нахмуренными бровями и весьма мрачным лицом. Иногда он что-то бормотал сам себе. Я решил, что надо добыть эту газету, потому что там могла быть важная информация.

Продолжая подметать, я поджидал удобного случая. Я не столько боялся, что меня поймает комендант, сколько опасался быть замеченным поваром Хатой или Шарлатаном. Хотя они никак не отвечали за дисциплину в лагере, но часто назначали наказания.

Комендант задремал, а газета соскользнула с чайного столика на землю. Я придвинулся поближе, дотянулся до газеты и захватил ее метлой, будто обычный мусор. Я замел газету за угол, к уборной. Там я развернул газету. Я совсем не умел читать по-японски, но это не имело особого значения. Я увидел карту со стрелками, показывающими передвижения войск.

Я отдал газету Биллу Харрису для перевода.

Харрис прочитал текст и спросил:

- Как называется тот остров, на который тебя привезли после Маршалловых островов?

- Кваджалейн, - ответил я. – Но зачем тебе? Мы его захватили?

- Думаю, давно захватили, - сказал он, - потому что очевидно: оттуда идут атаки на другие острова, а иногда прямо на Японию.

Кваджалейн захвачен! Там, где мучились мы с Филом, наши теперь играют в джин рамми*. Мы никогда не сомневались в нашей победе. Для нашей страны, индустриального гиганта, вопрос был только во времени. Но поскольку война шла против двух противников, на двух континентах, волей-неволей приходилось действовать медленно.
*Джин рамми – карточная игра (прим. перев.).

Харрис вернул газету, и я кинул ее на кучу мусора. Тем временем он по памяти сделал набросок карты, обозначая продвижение союзников. Позже он показал набросок вышестоящим офицерам. Парни нашей небольшой шпионской группы были чрезвычайно рады. Мы воображали себе близкую победу и пытались рассчитать, когда нас освободят.

Но радость наша длилась недолго.

Харрису следовало уничтожить карту, но вместо этого он ее спрятал. На следующий день, когда мы вышли из камер, японцы обыскали наши вещи и нашли ее.

Раздался крик:

- Строиться в линию! Проверка.

Шарлатан вызвал вперед Харриса и начал бить его кулаками, затем схватил тяжелую дубинку из вишневого дерева и стал бить ею, от чего Харрис упал. Всем нам хотелось броситься на этого врача-садиста и остановить его, но охранники взяли ружья наизготовку, они понимали, что это дело серьезное. Шарлатан прыгал на Харрисе, когда он, беспомощный, лежал распростертый на земле. Он потерял контроль над собой. Мы страшно мучились от того, что вынуждены были только смотреть и не вмешиваться.

Потом Шарлатан рухнул на скамью, в исступлении, тяжело дыша, как мужчина, который только что занимался сексом с женщиной. Мы решили, что Харрис мертв, и я ненавидел японцев еще больше, чем на Кваджалейне. Я чувствовал ярость и беспомощность. Если бы это было возможным, я бы с радостью разорвал Шарлатана на кусочки голыми руками и перестрелял бы всех, кто пялился из окон и дверей кухни и хихикал.

Тем временем комендант вел себя так, будто ничего не случилось. Он и не думал остановить избиение. А Конга Джо ходил вдоль линии стоявших по стойке смирно людей – двое упали в обморок – и бил ремнем каждого, кто закрывал глаза или выглядел подозрительно.

Никто не смел прикоснуться к Харрису. Он остался лежать там же, пока, к счастью, не зашевелился. Тогда двое из наших офицеров получили разрешение отнести его в камеру. Я им помогал. Мы положили его лицом вниз на татами и сняли одежду. Трудно было не заплакать при виде его спины, превращенной в месиво, и ягодиц, фиолетово-черных от кровоподтеков. Мы были уверены, что Шарлатан сломал Биллу позвоночник. Может быть, ему не так уж повезло, что он остался жив.

На следующее утро, чтобы доказать своим тюремщикам, что он не сломлен, Харрис, во славу американской морской пехоты, сам вышел на утреннюю поверку. Потом он вернулся в постель, где оставался еще много дней. Хотя вскоре он уже мог двигаться, для восстановления ясного рассудка ему понадобилось несколько месяцев.

Избиение было настолько жестоким, что я некоторое время размышлял, что бы я делал на месте Харриса – и удивлялся, почему за мое «преступление» на кухне меня не наказали.

Вскоре после избиения Харриса, в Офуну прибыл новый пилот В-24, сбитый над Тихим океаном. Его звали Фред Гарретт. Я видел, как охранники занесли его, сидящего в специальном деревянном кресле, потому что у него была всего одна нога. По лагерю быстро разнеслась новость, что он потерял ногу на Кваджалейне и что он спрашивает, есть ли в лагере человек по имени Луи Замперини.

Я отправился повидаться с Гарреттом. Он рассказал мне, что его самолет потерпел крушение, японцы захватили его вместе с экипажем и отправили на Кваджалейн. Его товарищей казнили, но самого Гарретта пощадили. Он не знал, почему. У него была сломана лодыжка и, поскольку он не получил нужного лечения, рана загноилась и ногу было решено ампутировать. Гарретт говорил об этом ожесточенно, особенно об операции, и я не могу его за это винить. Из-за раны на лодыжке они отрезали ему ногу выше колена, причем без всяких обезболивающих и антисептики – как он сказал – просто обычной пилой. Я не могу даже вообразить себе боль, которую он испытал. И не хочу.

Но почему он хотел меня видеть?

- Я увидел ваше имя, вырезанное на стене моей камеры, - объяснил он. – Прямо под именами морпехов. Я знал, кто вы такой, потому что в газетах много писали о вашем исчезновении во время вылета.

Это было прекрасно. Он был вторым американцем, после Бойингтона, кто мне об этом рассказал. После мы стали близкими друзьями.

Однажды наш комендант решил устроить спортивный забег, выставив в роли гвоздя программы меня. Странная идея. Мои мускулы атрофировались; я не мог бегать. Пожалуй, сейчас я бы выиграл соревнования по прыжкам в высоту. Я весил так мало, что мне это было бы нетрудно. Но все же я стал тренироваться, чтобы улучшить форму.

Вскоре, с превеликой помпой, они привезли в лагерь местного чемпиона по бегу. Они хотели, чтобы я бежал и проиграл. Я сказал в лицо ухмыляющимся офицерам, что соревнование будет нечестным; что их беговая дорожка никуда не годится. Более того, я совершенно не хотел участвовать. Мне не следовало этого говорить. Без всяких экивоков они пригрозили, что если я не побегу, то пострадаю не только я, но и все остальные пленные. Моя гордость этого не стоила, так что я согласился. К своему удивлению, я обнаружил, что бегу очень легко и хорошо, особенно учитывая мое состояние. Я позволил сопернику задать темп и пропустил его вперед, а сам держался позади, когда уже виднелась финишная ленточка. Тогда я приложил усилия и обогнал его; не стоило бы этого делать, но устоять против искушения я не мог.

Через несколько секунд я упал на землю. Кто-то ударил меня сзади по голове вишневой дубинкой.

Через несколько недель они привезли другого бегуна, и его я тоже обогнал. После забега он отвел меня в сторону и сказал:

- На следующей неделе я приведу свою девушку. Позволь мне выиграть, чтобы я мог сказать, что обогнал олимпийского спортсмена, и я дам тебе шарик риса.

Без проблем. Я позволил ему выиграть. Вместо того, чтобы дать мне риса, он ушел с девушкой. Однако два для спустя он вернулся и дал мне два шарика риса. Я понял, что свидание с девушкой вышло удачным.

Хотя я и раньше часто думал о родных и друзьях, бег и встреча с Фредом Гарреттом вызвали яркие воспоминания о довоенной жизни, и я особенно часто задавался вопросом, как там все дома. От меня не было вестей уже год и, как утверждал Гарретт, все считали меня мертвым. (Позже я узнал, что, поскольку Офуна была секретным лагерем, японцы так и не зарегистрировали меня военнопленным, как требует Женевская конвенция). Я больше беспокоился о родных, чем о себе.

После войны я выяснил, что Гарретт сказал мне чистую правду, о моем исчезновении много писалось в газетах. Не больше чем через месяц после крушения, когда мы еще плыли на плоту, Информационное агентство США сообщило: «В «мемориальном углу» казармы Тихоокеанской военной базы повешен небольшой флаг в память лейтенанта Луи Замперини и его мечты о будущих милях». Другая газета писала, что я «сложил крылья на военной службе… Замперини – насколько это установлено – принес величайшую жертву». В июне 1943 мама получила письмо от друзей, в котором говорилось:

«Мы слышали по радио и читали в газетах, что Луи объявили пропавшим с 27 мая 1943. Мы очень этим расстроены и надеемся, что откуда-нибудь придут вести о Луи и с ним все в порядке».

В другом письме от незнакомца было написано:

«Дорогая миссис Замперини,

Я читал о том, что ваш сын вылетел на миссию и пропал. Я молюсь и надеюсь, что вы еще услышите хорошие новости. Мой сын, Говард, погиб 23 января 1942 года, сбитый над Атлантическим побережьем…»

Самое трогательное – для меня – состояло в том, что, как я узнал позже, мама записала в своей записной книжке всех, кто звонил после моего исчезновения. Она заполнила три страницы своим аккуратным почерком, там было не меньше сотни имен.

В ноябре 1943 года армия уже числила меня в предварительном списке погибших, но вы должны отсутствовать год и месяц, чтобы это стало окончательно установленным. В июне 1944 года родители получили официальные соболезнования.

«В благодарную память о

Первом лейтенанте Луисе С. Замперини, N 0-663341,

который погиб на службе стране

в центральной части Тихого океана, 28 мая 1944 года.

Он стоит в непрерывном строю патриотов, что отдали жизни за свободу, которая ширится и умножает свои дары. Свобода жива и тем самым жив и он – так же, как и большинство людей, смиренно закончивших свой путь.

Франклин Д. Рузвельт, Президент Соединенных Штатов Америки».

После лета – слишком короткого – подули первые холодные ветра. Вскоре должно было стать совсем холодно, и мне совсем не хотелось вновь мерзнуть всю зиму на посыпанном шлаком лагерном дворе.

Каждый вечер, за воротами, я слышал голоса местных жителей, идущих в близкий храм. Каждое утро густой туман покрывал холмы и рисовые поля, и сквозь него я слышал голоса поющих детей, идущих в школу. Теперь это кажется идиллией; в то время меня это страшно раздражало. Лемперьер перевел для меня слова песни. Они пели военный марш, слова были полной и горькой противоположностью невинным школьным книгам и юным лицам. Этот марш стоило бы петь уходящим на войну, но зачем он был детям?

Я знал, что однажды война окончится, но я думал о том, сколько времени отголоски войны будут звучать во мне и в них, даже после того, как перестанут падать бомбы и замолчат ружья. Больше всего я боялся, что мое поколение передаст ненависть и возмущение, которые я испытал в руках японцев, своим детям, и круг ненависти и насилия никогда не будет разорван.

Но когда я вновь думал о лагере, о его грязи, убожестве, отсутствии гуманности, я чувствовал в своем сердце, что война – эта война – была правильной. Если ненависть помогает мне вести ее, победить в ней, и, что важнее всего, выжить на ней, то пусть будет так.



В целом, я думаю, читателям уже ясно, что до Омори Луи побывал еще в одном лагере, Офуне, и именно там произошли некоторые события, отраженные в фильме. В фильме для соблюдения хронометража и целостности всей истории, Офуна и Омори слиты в один лагерь, а некоторые реальные люди, важные для Луи, просто оказались исключены из повествования (например, Сасаки, Гарретт или Бойингтон). Другие люди сохранились в фильме, но были несколько изменены события, которые с ними произошли.

Билл Харрис в фильме – это тот самый парень, что рисует карты (в фильме он по имени не назван, но есть в титрах). Здесь он описан как очень высокий человек, в фильме же его играет актер обычного роста. С Птицей он, на свое счастье, не встречался, а зверски избил его совсем другой японец (заметим – врач! Да, тут можно многое сказать про японских врачей, особенно в свете изложенной тут же истории ампутации ноги у другого человека). Хотя он и дожил до конца войны и был освобожден, дальнейшая судьба его была трагична (впрочем, об этом будет сказано дальше).

Сасаки, конечно, скользкий как угорь, и явно ведет себя как «и нашим, и вашим». Шпионит в пользу Японии, но старается заручиться дружбой американцев (и он даже передавал им некоторые важные сведения, то есть предавал уже собственную родину – об этом стало известно после войны и сказано в книге Хилленбранд). Он не зол и не жесток по природе, но и не помогает никому, даже старому приятелю-однокашнику. Непонятно почему, ведь ему не стоило бы особых трудов дать Луи какую-то одежду и немного подкормить. Но он только болтает с ним о «старых временах». Один раз, впрочем, уже на прямую просьбу еды, он дал Луи яйцо и мандарин, но, скажем прямо, это как-то до стыдного мало.

Интересны и очень трогательны примеры взаимопомощи среди пленных, вот хотя бы с этими «кухонными работниками» или с норвежцем, который пожалел мерзнущего сотоварища (даже не земляка!) Вот кто их заставлял делиться? Никто, только чистый альтруизм.

Бойингтон в своей книге «Мэ-э, паршивая овца» тоже упоминает о Замперини, причем уличает «старину Луи» в том, что тот неправильно пересказывал рецепты итальянских блюд (он описывал их так же красочно, как на плоту, некоторые из пленных даже их записывали, намереваясь приготовить после освобождения). Мол, никак нельзя класть помидоры одновременно с картофелем (помидоры следует положить позже), поэтому Луи явно никогда не готовил и вообще запомнил рецепты своей мамы неправильно. Не зная, о каких конкретно рецептах речь, воздержусь от суждения по этому поводу :)

Полистала книгу-автобиографию Бойингтона. Она о-о-очень длинная. И, судя по тону автора, а также по описываемым событиям, Замперини описал его характер довольно точно :) Кстати, Бойингтон после освобождения не держал зла на японцев.

Что касается забегов. Здесь описано, что их было несколько и Луи все выиграл (кроме одного, который он проиграл специально, за взятку едой :)). Оказалось, что небольшой вес даже важнее тренированных мышц. В фильме же есть трагический эпизод, когда Луи забег проигрывает от слабости. Однако, это не выдумка, хотя время и место этого забега изменены. Первый раз Луи заставили соревноваться с японским бегуном еще на Кваджалейне, когда он был еще совсем слаб – и да, тот забег он проиграл. Здесь об этом не упомянуто, но это есть в книге Хилленбранд.
И что же он получил за победу? Удар палкой по голове! Ну что за люди…

Не каждому удавалось прочитать о себе такой патетический некролог :)

«Война – эта война – была правильной».
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • (no subject)

    И снова... Примечание автора: По одной из версий Толкина, Келебримбор был потомком Даэрона. В каноне надпись на вратах Мории сделана тенгваром.…

  • (no subject)

    Прогулка Артанис распахнула глаза, удивленная странным голубым светом за окном – не золото Лаурелин, не серебро Тельпериона… Ах да, она же не дома,…

  • Фанфик

    Жить в песне - Мастер… мастер Дернхельм! Вы не ранены? Кровь… на седле. Эовин стремительно обернулась на голос Мерри. И верно! На седле было…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 8 comments