Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Category:
Глава 7

Остров казней


Двухмачтовый корабль оказался японским патрульным кораблем. Поначалу мы улеглись на дно плота, но потом я понял, что мы должны как можно быстрее высадиться на берег и скрыться. Я погреб как сумасшедший к ближайшему клочку зелени, но не в той я был форме, чтобы грести быстро. Очень скоро они нас заметили.

Вот так оно и получилось.

Корабль замедлил ход на расстоянии тридцати футов. Я видел на палубе моряков с мечами и винтовками. Один из них направил в нашу сторону пулемет. Фил и я с трудом подняли над головой руки, и внезапно мне захотелось снова оказаться в океане в одиночестве. Они что-то кричали на японском, но мы не понимали ни слова. Один из моряков кинул нам веревку, но промахнулся. Другие подняли винтовки, пара японцев распахнули свои рубахи и знаками показали, что мы должны сделать так же. О Боже, я решил, что они хотят расстрелять нас прямо в грудь. Я расстегнул рубашку, закрыл глаза и стал ждать. Ничего. Я открыл глаза и увидел, что некоторые моряки нам машут. Мы помахали им в ответ. Оказывается, они просто хотели удостовериться, что у нас нет оружия, и теперь поняли, что им нечего опасаться со стороны двух отчаявшихся беспомощных скелетов. Это было почти смешно и, может быть, вызвало у солдат раздражение – наверное, им бы хотелось изловить добычу покрупнее.

Со второго захода корабль подошел достаточно близко, чтобы кинуть нам веревку и подтянуть на ней. Затем они спустились на плот, схватили нас и подняли на борт.

Первый раз я оказался на твердой поверхности после почти двух месяцев и попытался встать прямо, но этого мне сделать не удалось. Я едва мог ползти на четвереньках.

Один из моряков вытащил наш плот на палубу. Бесформенная груда. Желтая резина превратилась в жвачку и готова была растрескаться по всей поверхности. Мы с Филом могли бы продержаться еще пару недель; плот – пару дней.

Хотя японцам нечего было нас бояться, они привязали нас к мачте, и один здоровый детина, который не то хотел утвердить свой авторитет, не то просто излить злобу, ударил Фила по лицу пистолетом. Я понял, что следующая очередь – моя, но соображения я не утратил и решил сыграть с ним шутку: чуть наклонил голову. Когда рукоять пистолета летела мне в лицо, я откинул голову назад. Удара пистолетом мне удалось миновать, но зато я здорово стукнулся о мачту, так что чуть не потерял сознание. Все это, кажется, удовлетворило наших пленителей, и они стали вести себя более цивилизованно. Нам дали воды и немного сухарей. Несмотря на грызущий голод, я ел медленно и старался держать себя достойно перед лицом врага.

Два часа спустя корабль бросил якорь у Воти; остров принадлежал – как я и угадал – к Маршалловым островам. От осознания того, что мы продрейфовали около двух тысяч миль и выжили, голова шла кругом.

Нам завязали глаза и перевезли на берег на баркасе. Я понял, что мы причалили к берегу по тому, что металлическое днище заскрежетало о кораллы. Солдат перекинул меня через плечо. Другой нес Фила. Они свалили нас в кузов грузовика и повезли на свой аванпост. Там нас взвесили. «Тридцать килограммов» не очень много мне говорили, но позже я узнал, что этот вес соответствует шестидесяти семи фунтам – я потерял столько же и еще треть, около сотни фунтов*.
*Таким образом, получается, что Луи Замперини изначально весил около 167 фунтов (75,7 кг), а стал весить 67 фунтов (30,4 кг), потеряв за время дрейфа 100 фунтов (45,3 кг) или около двух третей веса. Что касается недоумения при виде «килограммов» на весах – это следствие того, что в США того времени редко использовали метрическую систему измерений, почти всегда использовались старые английские меры – фунты, футы, мили, пинты и т.д. (прим. перев.).

На Воти меня и Фила обследовал добродушный японский врач, нам также дали еды и воды, есть и пить мы старались медленно. Некоторые японские офицеры говорили на английском. Они расспрашивали нас, что случилось.

- Мы вылетели на спасательную миссию в дружественных водах, - ответил я. – У нас отказал двигатель, и мы упали в море.

Потом разговор перешел на другие темы, на мою учебу в колледже и спортивную карьеру. Наших спасителей/пленителей очень заинтересовало то, что мы смогли выжить. Они слушали наш рассказ с явным сочувствием, совсем не как враги. Ясное состояние нашего ума тоже удивило японцев; возможно, они ожидали увидеть двух всклокоченных безумцев, но пострадали только наши тела, не рассудок.

У нас забрали бумажники и положили их в ящик, а потом один солдат насчитал сорок восемь дыр в нашем плоту. Все рассмотрели повреждения и сильно удивлялись, что столько дыр в резине и ни одной – в нас. Я сказал им:

- На двадцать седьмой день один из ваших пилотов стрелял в нас. Это был бомбардировщик «Салли».

- О, нет, - ответили они. – Японцы не стали бы так делать.

Я показал на плот:

- Ну вот же дыры.

Они все равно мне не поверили.

Два дня спустя нас с Филом посадили на торговое судно. Его бесстрастный капитан сказал:

- Вас перевезут на остров Кваджалейн. Но, - добавил он зловеще, - я не могу гарантировать, что когда вы сойдете с корабля, вам сохранят жизнь.

Путешествие почти точно на запад длилось почти сутки, с нами опять обращались хорошо. Капитан не один раз навещал нас. На почти безупречном английском он объяснил, что часто бывал в Сиэтле. Он говорил о том, как ему нравилась прежняя жизнь моряка-торговца, перевозка разных товаров. Он также пытался оправдать участие Японии в войне. Наша страна, говорил он, очень бедная, а народу у нас много; если уж мы стали частью мирового сообщества, то имеем право на то, чтобы обрести больше земель для себя.

Когда мы приблизились к Кваджалейну, нам принесли большие порции риса, супа и японской редьки*. Мой аппетит уже вернулся, но еда не пошла мне впрок. Мне было плохо, как объевшейся собаке, и хотелось умереть. Два моряка из команды вывели меня на палубу и держали, чтобы я не упал за борт – ограждения там не было. Пока меня тошнило, я глядел на воду в тридцати или сорока футах от меня и желал, чтобы мне позволили свалиться туда.
*То же, что китайская редька или дайкон (прим. перев.).

На Кваджалейне мне снова завязали глаза и переправили на берег, точно мешок зерна. Там четверо солдат перетащили меня и Фила на пляж, забросили нас в кузов грузовика и перевезли в здание, где швырнули в разные камеры. Я проехался по полу, пока не врезался спиной в стену. Тогда я снял повязку, и мои глаза, и мой разум отказывались верить тому, что обнаружилось вокруг. После того как я почти два месяца плыл по огромному океану под бескрайними небесами, я оказался заперт в камере размером с собачью конуру. Меня тут же охватила клаустрофобия, от чего мне захотелось кричать, но я был слишком слаб для этого. Вместо того я улегся на пол и осмотрел себя. Всего лишь шесть недель назад я был сильным спортсменом, который пробегал милю за немногим более четырех минут. Теперь на мне почти не осталось мяса, сквозь кожу просвечивали кости. Всю жизнь, если дело касалось меня самого, я держал свои чувства при себе, но у меня не осталось больше сил.

Я потерял самоконтроль и разрыдался.

В тюремном здании было шесть деревянных клеток, по три с каждой стороны. Шесть футов в длину, шесть – в высоту и тридцать дюймов в ширину. Вентиляционное отверстие в задней стене было густо покрыто мухами. Большинство зданий в тропиках возвышается на пару футов над землей на сваях, чтобы избежать наводнения в период муссонных дождей, и из этого подпола дует легкий ветерок. Но без окон жара становится невыносимой. Везде жужжали москиты. В полу была вырезана шестидюймова дыра, а под ней была небольшая жестянка – это был мой туалет. Я заглянул туда и увидел, что банка до половины наполнена личинками. Что хуже всего, меня заставляли спать головой рядом с этой дыркой и ногами к двери.

Охранники пропихивали еду в восьмидюймовое длинное отверстие в толстой деревянной стене. Еда вовсе не была аппетитной. Я получал какие-то отбросы – рыбьи головы, вареную редьку – этим, наверное, кормили свиней. Иногда они зачерпывали рис, делали из него шарик размером с мяч для гольфа и швыряли в меня. Обычно это означало час или два ползания по грязному полу в полутьме, чтобы собрать каждую рисинку, а охранники завывали от восторга. Особенно когда я выплевывал попавший в рот песок.

Пища была такой ужасной, что я постоянно страдал диареей, испражняясь какой-то слизью. Мухи откладывали в этой слизи яйца. Иногда ночью мне было так плохо, что я сворачивался на полу в задней части моей камеры,свешивал голые ягодицы над дырой и из меня текло. Наконец, я думал, что все закончилось, но через пять минут все снова начиналось, и спать было невозможно.

Большинство людей и не понимают ужасов жизни военнопленного, потому что ни один выживший не рассказывает с банкетного возвышения искренне и в деталях о своем жутком опыте.

По услышанным стонам я понял, что Фил точно так же мучается где-то в паре камер от меня, но охранники не позволяли нам разговаривать. Каждая попытка разговора заканчивалась ударом или уколом острым концом палки. Нас также регулярно избивали.

Мою новую жизнь и жизнью-то назвать было нельзя. Лучше бы они снова посадили меня на плот и отправили в океан умирать от голода. Такая смерть, по крайней мере, могла бы сохранить мне немного достоинства.

На стене своей камеры я нашел грубо вырезанную надпись. «9 морпехов были покинуты на острове Макин – 18 августа 1942 года». Были перечислены все имена. Теперь я хорошо знаю эту дату и эту историю.

Две американские подлодки достигли Макина в полночь, на них плыли Морские рейдеры Карлсона. Вторым по званию был Джеймс Рузвельт. Они тайно высадились на берег на спасательных плотах, пересеча опасный риф, утопили один корабль в гавани и перебили почти всех японских солдат на острове. Цель была не в том, чтобы захватить Макин, а в том, чтобы подорвать самонадеянность японцев и поднять дух американцев. На самом деле, это была ошибка, потому что японцы вдесятеро усилили оборону острова, так что другим солдатом было намного труднее его взять.

Во время схватки погибло шестнадцать морпехов. Когда Карлсон уходил, он сказал туземному вождю:

- Вот пятьдесят долларов. Вы похороните морпехов?

Очевидно, девять других морпехов не вернулись вовремя на свой береговой плацдарм и не погрузились на безопасные подлодки, которые ушли в назначенное время, вероятно считая, что их товарищи тоже убиты.

Этих морпехов японцы взяли в плен и посадили в тюрьму на Кваджалейне. По крайней мере, один из них занимал ту же камеру, что и я, и вырезал список на стене, чтобы те, кто придут потом, не забыли о них.

Я вырезал свое имя и дату прибытия под их именами.

***

В первый же день некий житель Кваджалейна сунул свой нос в дыру в двери моей камеры и сказал на удивительно хорошем английском:

- Вы Луи Замперини, звезда беговой дорожки ЮКУ?

- Что? – я едва поверил своим ушам.

- Вы Луи Замперини, бегун, олимпиец, из ЮКУ?

- Да, - ответил я, изрядно озадаченный. Вот ведь, судьба забросила меня бог весть куда, а люди все равно знают мое имя! На самом деле, удивляться не стоило. В те дни радио, газеты, журнальная кинохроника делала спортсменов мирового уровня такими же знаменитыми, как кинозвезды.

Человек – я так и не узнал его имени – работал на японцев, вроде бы как чернорабочий. Он был болельщиком «Троянцев»* и начал говорить о моих беговых рекордах.
*Футбольная команда ЮКУ (американский футбол) (прим. перев.).

- Я слежу за спортом в ЮКУ.

Он знал каждого футболиста. Каждый счет. Мы обсудили Роуз Боул* и даже Олимпийские игры. Он знал больше, чем я сам.
* «Розовая Чаша» - спортивный стадион в Лос-Анджелесе (прим. перев.).

Потом он сказал:

- Мое время вышло. Рад был познакомиться.

- Пока вы не ушли, - спросил я, - скажите, что сталось с девятью морпехами?

- Их всех казнили, - сказал он, пожав плечами. – Обезглавили самурайским мечом.

Он помолчал немного, смотря на мою реакцию. Потом быстро сказал:

- Это случается со всеми, кто попадает на Кваджалейн.

Позже я узнал, что морпехи, чьи имена были написаны на стене моей камеры, ожидали корабля в концлагерь в Японии в октябре 1942, когда прежний командующий Кваджалейна, капитан Йоширо Обара получил приказ (как он заявил впоследствии) от вице-адмирала Косо Абе, командующего всеми базами на Маршалловых островах, казнить их. Абе потом говорил, что он получил приказ о казни с официальной депешей с острова Трук, изначально посланной неким крупным военным чином из Японии, но доказательств этому не обнаружилось. Абе также заявил, что командующий Окада, из центрального штаба, который был на Кваджалейне в 1942 году, сказал ему: «Отныне не следует отсылать пленных отсюда в Японию. Решать их судьбу надо здесь».

Я был так подавлен новостями о моей неизбежной казни, что первой моей мыслью было: «Ну и что?»

***

Охранники дни напролет изводили меня и Фила. Они кололи нас палками, плевали, плескали раскаленный чай нам в лица. Иногда они заставляли нас петь и танцевать – будто мы могли это сделать – и потешались над нами. Что было хуже всего, они испытывали большое удовольствие, проводя ребром ладони себе по горлу с характерным звуком – так они напоминали об ожидающей нас судьбе.

Я хотел жить и я надеялся выжить, но та вера, что поддерживала меня на плоту, угасла. Я был уверен, что день казни уже назначен. Каждое утро я просыпался и думал: «Может, сегодня? Где упокоятся мои кости? Что я могу сделать?» Я вынужден был ждать их решения.

На второй день охранники повели меня в комнату для допросов. Утром меня не кормили, видимо, чтобы сделать сговорчивее. По дороге я встретил двух подавленных молодых девушек, которым явно не подходили к этому месту, полному военных. Они шли медленно и смотрели в землю.

Меня втолкнули в большую комнату с шестью надувшимися от собственной важности японскими офицерами, большими шишками в белой форме с золотыми шнурами и военными медалями. Они сидели за белым столом с таким видом, будто владели всем миром. Охранник велел мне сесть лицом к офицерам, но подальше, чтобы не оскорбить их моим ужасным видом и запахом. На столе стояли тарелки с печеньем и пирожными, напитки. Все офицеры курили сигареты и небрежно выдыхали дым в мою сторону. Явно все было направлено на то, чтобы заставить меня отвечать на их вопросы.

Я глубоко вздохнул, не зная, чего ждать. И я никак не угадал бы первый вопрос.

- Лейтенант Замперини. Сколько женщин для солдат у вас на островах?

Что? Они начинают допрос с вопроса о сексе? Неужели это то, что хотят знать эти надутые ничтожества? Я решил придержать при себе отвращение и играть по их правилам.

- У нас их нет, - ответил я.

- Как же мужчины удовлетворяют свои желания?

- Мы сдерживаем себя силой воли и ждем возвращения домой.

Спрашивающий усмехнулся, и я подумал, что он решил, будто я не то лжец, не то дурак. Он продолжал самодовольно:

- Япония снабжает женщинами своих солдат на каждом острове, чтобы они были довольны.

Ну вот, теперь разъяснилась загадка двух девушек, доставленных сюда, видимо, против своей воли. Пустое любопытство закончилось, и они приступили к делу.

- На какой модели В-24 вы летели? – отрывисто спросил один из них.

Я знал, что к ним попал уже не один потерпевший крушение самолет, поэтому не было смысла скрывать.

- В-24D.

«Зеленый шершень» мы брали на один полет, обычно мы летали на В-24F.

Они показали мне рисунок В-24Е.

- Где на этом самолете радар? Нарисуйте.

И снова бессмысленный вопрос; у них был самолет. Они уже знали ответ. Что они на самом деле хотели знать, они спросили потом.

- Как управлять радаром?

- Понятия не имею, - ответил я. – Это работа радиста или инженера.

На самом деле я знал, но не собирался говорить. Это им не понравилось. Я вернулся в камеру без печенья, выпивки или сигареты.

Новый охранник спросил мое имя. Я ответил:

- Луи Замперини.

- Руи Замперини-ка.

- Нет, просто «Луи Замперини».

Им было трудно произносить «л», а «-ка» означало вопрос.

Другой охранник сказал:

- Охайо.

Я ответил:

- Калифорния.

Я знал, что «охайо» означает «доброе утро», но мне не хотелось им подыгрывать*.
*Напоминает «Огайо» - название американского штата (прим. перев.).

Я часто смотрел на имена морпехов, вырезанные на стене. Я запомнил их все на случай, если надо будет рассказать о них разведке союзников. Это помогало мне поддерживать крохотную надежду. Я считал этих людей моими соседями по камере. Каждый день я брал одно имя и воображал себе жизнь этого человека. Я спрашивал себя: «Как он выглядел? Где родился? Была у него возлюбленная или жена? Были ли дети? Как его семья восприняла весть о его гибели?» Я размышлял о страхе этого человека, о его чувствах, о его смелости или трусости, когда на него стремительно падал самурайский меч и голова отлетала прочь. Похоронили его на острове или в море? И как скоро я присоединюсь к нему?

Однажды утром я услышал суматоху и множество голосов. Внезапно перед дверью моей камеры выстроился целый отряд солдат. Что это? Мой последний день? К счастью или несчастью – нет. Это была моряки с подлодки, которая стояла здесь на дозаправке горючим и погрузке припасов, и команду которой отпустили на берег. На подводной лодке ты никогда не видишь врага; моряков охватила радость, когда они узнали, что на острове есть два военнопленных. Около восьмидесяти солдат выстроилось в этом импровизированном кинотеатре. Мы с Филом были гвоздями программы. Проходя мимо нас, моряки выкрикивали оскорбления, плевали в нас, бросали камни, тыкали палками – короче, с нами обращались, как с животными в клетке. Я думал, что уже пережил худшее в своей жизни – но нет, это расчеловчивание и боль показали мне, что я ошибался.

На следующий день меня снова отвели в комнату для допросов. Я увидел, что все там болтают и усмехаются. Лицо у меня так и было покрыто коркой подсохшей крови от моей роли «бесплатно-для-всех». Я уверен, что офицеры считали это тонким стратегическим ходом. После того, как моряки с подлодки нас унизили, наш дух должен был быть сломлен.

Новая тема: число и расположение аэродромов на Оаху. Японцы развернули большую карту и попросили меня пометить расположение аэродромов, число и типы самолетов на каждом из них. У них уже были обведены кругами основные аэродромы: результат разведки при атаке на Перл-Харбор.

За сотрудничество мне снова были обещаны еда и напитки. Может, мое лицо и тело и были в плохом состоянии, но разум оставался ясным. Я придумал, как произвести хорошее впечатление на этих самодовольных сукиных детей.

Частью нашей тихоокеанской стратегии была постройка ложных авиабаз. Мы построили три; я видел их сам: ложные взлетные полосы, макеты в натуральную величину, раскрашенные как настоящие Р-51 и В-24, сделанные на самом деле из фанеры и палок. Вначале я уклонялся от вопросов, будто не хотел отвечать. Они нажали на меня, и я позволил им думать, будто поддаюсь. Я собирался сказать то, что им только повредит. Если они снова станут бомбить Гавайи, то не попадут по настоящим аэродромам.

В конце концов я заговорил:

- Ну, эм-м-м… - и они решили, что дожали меня. Еще немного наводящих вопросов – и я «сломался» и сказал:

- Окей, окей. Один здесь, - я показал место на карте, - один здесь, один здесь и один – здесь.

О, они были счастливы. Они поглядели друга на друга с видом: «Мы победили этого парня».

На самом деле победил я. Я обманул этих мнящих себя самыми умными людей и получил в качестве платы печенье и маленький стакан содовой. И, что более важно, я доказал себе, что не утратил ясности мышления после дрейфа.

Офицеры, довольные, отпустили меня. Но перед моим уходом, один из них решил указать мне мое место.

- Ну, мистер Замперини, звезда беговой дорожки, когда вы пропали во время вылета, было много шума. Я хочу, чтобы вы знали: когда вы поступили в ЮКУ в 1936 году, я закончил этот университет.

Я смиренно поклонился, внутренне усмехаясь.

Через неделю на дежурство заступил новый охранник. Он поманил меня к двери и шепотом спросил:

- Ты христианин?

Я вяло кивнул, опасаясь худшего. Но он улыбнулся и показал на себя:

- Ты христианин, я – христианин!

Его звали Кавамура, и он дал мне горсть риса и сладостей из своего пайка.

Английский у Кавамуры был скудный, но я разобрал что-то про миссионеров из Канады. Кроме того, он считал, что все американцы – христиане. Но на следующее утро другой новый охранник стал развлекаться тем, что исколол мне палкой в кровь все лицо. Когда Кавамура пришел на дежурство, он спросил меня, откуда кровь. Пользуясь случаем, я указал на виновного. Кавамура нахмурился и показал кулак. Я не придал этому значения. В конце концов мы были врагами.

Я не видел другого охранника три дня, но когда Кавамура вернулся, он открыл мою камеру и указал на этого охранника, стоящего в пятидесяти ярдах. На голове его были бинты. Кавамура избил его. Если бы не его доброта, не знаю, как бы я пережил свое «спасение».

Однажды утром охранники привели Фила и меня к крыльцу лазарета и велели лечь навзничь. Пришли два врача и вкололи нам какую-то дымчатую жидкость.

- Скажете нам, когда закружится голова, - велел один из них.

Он стал что-то писать, а другой держал в руках секундомер.

Реакция наступила через пять секунд. Головокружение и тошнота сопровождались появлением зудящих красных пятен. Если бы они вкололи это мне еще раз, я бы, наверное, умер. Но вместо этого меня вернули в камеру, где вдобавок ко всему прочему мое тело горело и чесалось всю ночь.

На следующий день они повторили эксперимент.

Вскоре мы с Филом заболели лихорадкой Денге.

Лихорадку Денге вызывают четыре родственных вируса, которые переносят комары в тропических и субтропических районах. Болезнь быстро развивается, поднимается температура, начинются сильные головные боли, боль в суставах и мускулах, тошнота, рвота и сыпь. Болезнь длится десять дней, но полное выздоровление происходит через две-четыре недели. После этого вырабатывается иммунитет к вирусу, вызвавшему эту лихорадку, но он лишь частично защищает от остальных трех. Денге часто путают с другими инфекционными болезнями: гриппом, корью, малярией, тифом, скарлатиной.

Хорошая новость о Денге была та, что она редко заканчивается смертью; плохая же заключалась в том, что я чувствовал себя настолько отвратительно, что лучше бы умер.

Первая неделя была очень трудной. Я был умственно, физически и эмоционально разбит. А лихорадка сделала жизнь еще хуже. Хотя, в ней все же было нечто положительное: полубеспамятство заставило время бежать быстрее, и страх перед обезглавливанием притупился. Я только думал: «О, ну вот я и умру. Раньше или позже». Я смирился с этим. Если бы подошел какой-нибудь парень и сказал: «Я сейчас застрелю тебя в голову», я бы ответил: «Ну, стреляй».

Лихорадка продолжалась три или четыре недели, во время которых на остров сошла другая команда подлодки и с нами снова обращались, как с животными. Но в этот раз я едва это заметил и не придал значения.

Фил и я провели в плену около сорока дней, ожидая, что каждый из них может стать последним, когда офицеры снова вызвали меня на допрос. Они хотели знать число кораблей, отрядов и самолетов, которые отправлялись на Тихий океан через Гавайи. Возможно, они ожидали, что я окончательно сломаюсь, но с меня было довольно.

- Мы провели сорок дней здесь и еще больше – на плоту, - сказал я. – Что я могу знать? Моя информация устарела сразу после того, как мы покинули базу. Что вы хотели узнать, вы уже знаете. Мне больше нечего вам сказать.

Печенья мне в тот раз не досталось.

На сорок второй день охранники собрались за дверьми наших камер и о чем-то тихо говорили.

В дверь вошел офицер и сказал:

- Завтра вас, - я задержал дыхание, - посадят на корабль и отправят на остров Трук, а оттуда – в Йокогаму как военнопленных.

О Господи, мы прошли через это.

Почему их намерения изменились? Возможно, они посчитали, что лучше сохранить жизнь знаменитому американскому атлету, участнику Олимпийских игр, а не убивать меня просто так. Но почему? Считали, что это милосердие будет им чем-то полезно? Это было бессмысленно.

Каковы бы ни были причины, я не возражал. А кто бы возражал? Как официальный военнопленный я подпадал под действие международных законов. Я не знал, что это означает в Японии, но думал: «По крайней мере, нас будут нормально кормить и предоставят лучшие условия для жизни».

Мы с Филом покинули Кваджалейн на судне, которое было частью японского флота, и отправилось прямо на запад, к острову Трук на Каролинских островах. Неделю мы простояли в гавани. Каждый раз, заходя в уборную, я выглядывал в окно и пересчитывал корабли. Если когда-нибудь я убегу, то у меня будет информация об этой большой японской морской базе.

(Шесть месяцев спустя, в 6:00 17 февраля 1944 года, в операции «Град» американские союзные силы атаковали морские и воздушные войска японцев в лагуне острова Трук. Было уничтожено семьдесят самолетов и сорок кораблей, убито несколько сотен солдат. Эта битва помогла выиграть войну. Сегодня лагуна Трука привлекает множество аквалангистов, из-за обломков и разноцветных кораллов с разнообразными морскими жителями, живущими там).

После Трука, по дороге в Йокогаму, корабельная команда не могла сдержать своих чувств, видя врагов лицом к лицу. Они обыскали мой бумажник и нашли рисунок, изображающий меня в беговом костюме на фоне самолетов, бомбящих остров Уэйк. Это была патриотическая статья «Звезды на службе», армейская реклама, в которой говорилось о моем участии в этой операции. Большими буквами внизу было написано: «ОНИ ЖЕРТВУЮТ ЖИЗНЯМИ – ПОЖЕРТВУЙ СВОИ ДЕНЬГИ. ПОКУПАЙ ОБЛИГАЦИИ ВОЕННОГО ЗАЙМА». Очевидно, наш налет в канун Рождества стал причиной гибели многих товарищей моряков с этого корабля, как я понял, когда пятеро или шестеро из них ворвались в каюту, которую занимали мы с Филом.

- Кто победит в войне? – закричали они.

- Америка.

Этого ответа было достаточно, чтобы нас, все еще напоминавших живые скелеты, сбили ударами на пол. Они сломали мне нос, который я потом сам вправил. В конце концов пришел офицер, который остановил избиение и приказал им убраться. Он отвел меня наверх, в офицерскую каюту. Это была хорошо обставленная комната. До конца путешествия я спал там, на длинной, обитой мягкой материей скамье.

Большую часть времени я провел в этой каюте один. Иногда туда приходил пожилой моряк и давал мне оплеуху. Это был странноватый и смешливый человек. Он говорил:

- Оплеуху за сухарик?

- Давай.

За сухарь он мог бить меня куда угодно. Он давал мне оплеуху, протягивал сухарь и уходил. Он делал это каждый день. Я хорошо питался, а он отводил душу.

По дороге в Йокогаму прозвенел сигнал «Опасность нападения подводной лодки». Зазвенели звонки, и я вдруг испугался. Я подумал: «Ох, ну дела! Там наши корабли, они собираются потопить япошек – и меня заодно». После всего, что случилось, меня могли утопить собственные товарищи! Но я чувствовал не только страх, но и радость. Сирены выли. Моряки кричали и бежали на свои боевые посты. Все это продолжалось около тридцати минут, но никто на нас так и не напал.

Мне было нечего делать целый день, разве что ждать оплеуху и сухарь, так что я решил обыскать каюту. Поиски принесли свои плоды: я нашел большую бутылку с саке, спрятанную под другой скамьей. Владелец явно не хотел, чтобы ее нашли. Бутылка была открыта, сам бы я не решился ее открыть. Я сделал оттуда глоток и ощутил райское блаженство. Внутри меня все пело. Сияло. Я выждал еще день и подумал: «Вряд ли они заметят отсутствие пары глотков».

Мы прибыли на военно-морскую базу в Йокосуке через две недели. К тому времени бутылка была почти пуста, и я подумал: «Ну и черт с ней» и выпил остатки.

15 сентябре 1943 года мы причалили к берегу. Два моряка завязали нам глаза и сопроводили на берег. Повязка была слабо завязана, и сквозь щель я увидел колеса «шевроле». Я узнал даже модель. За задними сиденьями у нее были откидные сиденья.

Мы с Филом ждали корабельного офицера, который должен был указать, куда нас везти. Он прибыл злой, как шершень.

- Залезай! – закричал он, толкнув меня к откидному сиденью.

Я попытался там устроиться, но длинные ноги мне мешали. Он продолжал меня заталкивать. В конце концов он несколько раз ударил меня по лицу ручным фонариком и вторично сломал мне нос.

И поныне я всем сердцем уверен, что этот офицер был хозяином каюты, в которую меня поместили, и выпитое мной саке принадлежало ему. Он не сомневался, кто его прикончил, так что я заплатил за потворство своим слабостям.

Нашим новым местом жительства должен был быть концлагерь под названием Офуна, в горах за Йокогамой. При мысли о том, что я снова увижу вокруг европейские лица, я ощущал странную смесь успокоения и радости. В первый раз после крушения мы с Филом могли не чувствовать себя одинокими.

Когда мы вошли в лагерь и направились к посыпанному шлаком центральному плацу, я ощутил влажную прохладу приморской долины. По бокам от дороги стояли серые бараки. Пленные стояли, прислонившись к стенам, сгрудившись в поисках тепла, молча, с вытянувшимися голодными лицами. Мне хотелось пообщаться с ними. Я пытался привлечь внимание то одного, то другого, но они мне не отвечали. Вскоре я узнал, что в Офуне заключенным нельзя разговаривать друг с другом.

Это меня разозлило. Я наконец прибыл в Японию, мечтая о более достойных условиях, и вот что меня здесь ждет? За четвертой стеной, ограждавшей дальний конец лагеря, находилась высокая гора, покрытая бамбуком и деревьями. Я размечтался, как однажды ночью исчезну в этих зарослях.

Охранник, подгоняя меня тычками, довел меня до бараков, где я должен был разместиться в одиночной камере. Этой ночью, тайно перешептываясь с соседями, под угрозой избиения или чего похуже, я узнал ужасную правду: Офуна был секретным лагерем с интенсивными допросами, курируемым японскими военно-морскими силами, скрытым от общественности и международных агентств помощи. Здесь не было надзора Красного Креста, не было хороших условий. Не было гуманного обращения. Меня не стали регистрировать как официального военнопленного. Люди покидали этот лагерь для казни или перехода в другой лагерь. Если вы здесь умирали, никто об этом не знал, кроме ваших товарищей по оружию.

На следующий день, после мытья горячей водой, охранник повел меня в главное здание и остановил у двери.

- Когда зайдешь в комнату, там будет человек за столом, - сказал он. - Поклонись ему и слушай, жди приказаний.

Он отворил дверь и втолкнул меня внутрь. Комната была освещена только дневным солнцем. Человек не сидел за столом, а стоял перед ним, спиной ко мне. На нем был гражданский костюм. Я поклонился, как мне было велено, встал прямо и ждал. Он обернулся и улыбнулся мне.

- Привет, Луи, - сказал он знакомым голосом. – Много времени прошло с ЮКУ.

Я почувствовал себя так, будто меня ударили поддых.

Этим человеком был мой бывший однокашник Джеймс Сасаки.




Ну вот и спаслись, что называется… Все сразу навалилось – от избиений до унижений и издевательств, от болезней до медицинских экспериментов. Скучающие охранники-садисты, доктора, которые вместо лечения проводят болезненные медицинские эксперименты, самодовольные надутые офицеры, проводящие допросы… Хорошо, что среди них затесалось хотя бы несколько хороших людей, иначе все было бы слишком плохо…

Даже не хочу представлять, как выглядит человек, весящий 30 кг при росте 177 см. Уж не говоря об остальном!

Три эпизода заставляют вспомнить о театре абсурда. Туземец, интересующийся спортом и прекрасно знающий, кто такой Луи Замперини, разговор о современном стадионе и спортивных достижениях и тут же – известие о средневековой варварской казни мечом. Первый вопрос на допросе – о женщинах и сексе (ну, тут, кроме простого любопытства еще, я думаю, хотели сбить с толку неожиданной темой. И все равно – мужчины такие мужчины, забавно :)) Наконец, совершенно неожиданная встреча с бывшим однокашником в кресле одного из лагерных начальников. Если бы хоть один этот эпизод попал в фильм, сценаристов с режиссерами с грязью бы смешали за «неправдоподобие» и «дурацкий юмор».
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • (no subject)

    И снова... Примечание автора: По одной из версий Толкина, Келебримбор был потомком Даэрона. В каноне надпись на вратах Мории сделана тенгваром.…

  • (no subject)

    Прогулка Артанис распахнула глаза, удивленная странным голубым светом за окном – не золото Лаурелин, не серебро Тельпериона… Ах да, она же не дома,…

  • Фанфик

    Жить в песне - Мастер… мастер Дернхельм! Вы не ранены? Кровь… на седле. Эовин стремительно обернулась на голос Мерри. И верно! На седле было…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments