Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Часть 1

Глава 6

Дрейф

Через неделю я стал думать о шоколаде, особенно когда Мак запаниковал, и я вынужден был снова дать ему пощечину. Он совсем пал духом; говорил только о смерти. Я пытался его разуверить и приводил разумные доводы, но он уже не видел для нас будущего, и мне пришлось снова ударить его, чтобы он замолчал. Потом он заснул.

Были и хорошие новости: Фил постепенно выздоравливал.

Поскольку мы дрейфовали на запад, в сторону от обычных воздушных путей, я решил покориться судьбе, а не пытаться ей противостоять. Хорошо бы, если бы нас спасли, но сейчас надо было приложить все силы, чтобы выжить.

Чтобы выжить, человеку нужны еда, вода и ясный ум.

В начале у нас было восемь полупинтовых фляг воды и сумка с припасами, но вскоре все это закончилось. Конечно, вокруг нас была вода, которая никогда не успокаивалась, волны шли за волнами, поднимаясь и опускаясь. Если вы видели фильмы про людей в таком положении, один герой, грязный и обожженный солнцем, обязательно скажет: - «Сколько воды, а пить нельзя!», как будто преодолевая великий соблазн. Мы об этом никогда так не думали. Вы не сможете. Пить соленую воду смертельно опасно, и мы это знали. В крайнем случае, я смачивал себе язык. В остальное время я представлял, что мы плывем в пустыне. Никому же не придет в голову пить песок.

Вскоре нам оставалось только добывать воду во время послеобеденных шквалов и от редких низко висящих облаков, проносящихся над морем. Иногда дождь обходил нас стороной, но при удаче мы набирали воду в брезентовый складной чехол насоса. Он был в шесть дюймов шириной и в два фута длиной, я разрезал его вдоль одного шва, и у нас получилась емкость в форме трубы. В другое время мы укрывались им от солнца.

Когда шел дождь, то сначала мы пили вволю. Напившись, мы набирали в рот воду из нашего чехла и выплевывали ее в пустые фляги. Звучит не очень аппетитно, но только так можно набрать воду во фляги на качающемся в шторм плоту. Что еще важнее, таким образом мы предохраняли пресную воду от попадания в нее морской воды от волн, что захлестывали плот.

Это не всегда работало. Иногда мы попадали в шквал, но воды нам хватало только чтобы один раз напиться. Один раз мы семь дней плыли без воды. Казалось, облака специально избегали нас. Несколько раз в день они появлялись на горизонте, неслись к плотам, а потом обходили нас стороной, оставляя наши губы распухшими, покрытыми волдырями, а наши глотки – горящими от жажды. Иногда мы гнались за облаками, гребя, как сумасшедшие, но только загоняли себя, не в силах достичь этой живительной влаги. Тогда, в отчаянии, чтобы только избежать обезвоживания, двое из нас отгоняли акул веслами, а третий несколько минут болтался в море.

В конце концов мы прибегли к молитве.

Когда я молился, то делал именно это – просил. Я не понимал, но молился. Из рассказов в церкви я знал, что существует Бог, создавший небо и землю, но помимо этого я мало был знаком с Библией. В те дни мы, католики – в отличие от протестантов – не осмеливались внимательно читать Библию, во всяком случае, так было в моей церкви. На этом плоту я был похож на множество людей, от примитивных первобытных людей, живших тысячи лет назад на далеком острове, до атеиста в стрелковой ячейке: достигнув конца веревки, я смотрел вверх.

Я сказал:

- Ребята, мы уже молились много раз по разным поводам, давайте помолимся о воде, сядем и расслабимся. Иначе нам остается только покончить с собой.

Я сел, сосредоточился и начал говорить. Моя молитва была похожа на сделку с Богом:

- Спаси меня сейчас и я обещаю, что когда вернусь домой, пройдя через это испытание и все, что мне еще предстоит, я посвящу Тебе остаток моей жизни.

Что еще я мог сказать? Что еще кто-нибудь другой мог сказать? В нашей достойной жалости ситуации это все, что мы могли пообещать – посвятить себя Богу.

Не прошло и часа, как я увидел приближающийся шквал. В этот раз он не изменил направление, но медленно двигался прямо к нам. Вспоминая о нашей удаче в последние дни, я не ожидал ни одной капли, но внезапно тучи разверзлись и хлынул дождь. Я раскрыл наш чехол набрать воды, и пил, когда она собиралась, разделяя этот дар с Филом и Маком. С первым глотком я почувствовал себя богатейшим человеком в мире. Я мог бы выпить галлонов пять, но мой ссохшийся желудок не принимал больше пинты.

Может быть, Бог ответил на наши молитвы; может быть, внезапный дождь был совпадением. В любом случае, наши ежедневные разговоры со Всемогущим обрели новую искренность, и мы стали обращаться к Господу с молитвами гораздо чаще. В конце концов, повредить это не могло.

После недель дрейфа в океане, мой живот не урчал. Урчало все тело. Я постоянно чувствовал голод. После воды еда – на втором месте по необходимости, а иначе начинаются смертоносные и неизбежные последствия: тело пожирает само себя.

Иногда волны забрасывали в наш плот мелких рыбешек. Хотя они были съедобны, а глаза и рот Мака широко раскрывались, когда это случалось, я не позволял их есть.

- Мы должны вложить их, чтобы получить больше, - говорил я.

Используя маленьких рыбешек как приманку, мы поймали десятидюймовую рыбу-лоцмана, хорошее вознаграждение за риск.

Среди снаряжения для выживания, была банка с крючками разного размера и рыболовная леска. Но почти каждый раз, как мы пытались поймать рыбу, акулы пожирали и приманку, и крючок. В конце концов, придя в отчаяние, я попробовал сделать следующее: прикрепил крючки к большому, указательному пальцам и мизинцу и опустил руку в воду. Иногда я держал руку так минут по тридцать – всегда зорко следя за акулами – пока пальцы не приходилось с трудом разгибать, чтобы кровь вновь циркулировала. Акулы охотятся вместе с рыбами-лоцманами, и когда любопытная рыба подплывала достаточно близко, я хватал ее. Рыба пыталась уплыть, но крючки впивались в нее и вскоре мы пировали.

***

Не знаю, на какой день, но однажды мы спокойно проспали ночь, а утром солнце встало над гладким как стекло океаном. Я понял, что мы достигли штилевой полосы, которые встречаются у экватора. Гладкая поверхность воды выглядела странно и непривычно для нас, было так тихо, что мы слышали, как маленькие рыбки выскакивали из воды на расстоянии 150 футов. Я воспользовался случаем и оглядел океан в поисках корабля или подлодки. Ничего.

Штиль не мешал акулам, как обычно, пробовать на прочность наш плот. Прозрачная вода позволяла нам лучше видеть, как они изящно двигаются, плавая вокруг. Я коснулся головы акулы и, как бы гладя ее, провел рукой до самого хвоста, а потом обратно, до спинного плавника. Акула даже не дернулась. Как говорится, я был един с природой.

Я повторил это несколько раз, пока Фил спал, а Мак лежал на спине, безучастный ко всему. Когда акула пошла на второй круг, я встал на колени, чтобы лучше ее видеть. Внезапно акула выпрыгнула из воды, разбив ее стеклянную поверхность, широко разинув пасть. Она выглядела как какой-то адский демон и пыталась утащить меня с плота в воду. Я реагировал инстинктивно и ударил ее обеими руками по носу, который отстоит от пасти на фут, и так отпихнул рыбину обратно в море. Одна из ее товарок повторила этот трюк, тогда я схватил алюминиевое весло и ткнул ей прямо в морду. К моему большому удивлению, Мак схватил другое весло, и мы вместе колотили хищников, пока они не прекратили выпрыгивать.

Я поздравил Мака и поблагодарил за помощь. Случай напугал нас обоих, но в опасной ситуации состояние Мака явно изменилось к лучшему. Сильно ослабевший, он прекрасной показал себя, и в первый раз со времени крушения сделал нечто достойное похвалы. Теперь можно было считать его поддержкой, а не помехой. Я был горд за него и так ему и сказал.

Я также сказал ему, что никогда не слышал об акулах, запрыгивающих на плоты или лодки. Это казалось невероятным, но потом я узнал, что акулы нередко так делают.

***

Каждое животное, будучи голодным, опасно. Голодный человек опасен вдвойне, потому что у него есть разум и хитрость, чтобы добыть нужное. После стольких дней без еды наш голод принял угрожающие формы. Я не имею в виду каннибализм. Это ужасно. Я никогда не стал бы поддерживать свою жизнь, питаясь человечиной.

Я думал о тех проклятых акулах, которые пытались запрыгнуть на плот. Они все еще кружили у плота и стали занозой в пальце, пытаясь сожрать нас, хотя мы даже не входили в их пищевую цепочку. Но когда вы очень голодны, то едите, что есть, и они пытались съесть нас. У меня появилась мысль.

- Дать сдачи – это честно, - сказал я Филу. – Акулы хотели сожрать нас; давайте сожрем их. Теперь они – часть нашей пищевой цепочки.

Я все хорошо обдумал. Фил будет держать приманку, болтая ею в воде, чтобы привлечь внимание акулы. Потом я схвачу акулу за хвост, заброшу на плот и прикончу.

Когда маленькая акула соблазнилась приманкой, я перегнулся через бортик и схватил ее за хвост. Большая ошибка. Шкура у акулы похожа на наждачную бумагу, и я не смог ее удержать, потому что пятифутовая акула сильнее шестифутового человека. Она выдернула меня с плота в воду. Не помню точно, как я взобрался обратно, но скорость у меня была как у ракеты «Поларис»*. Я думал, что акула нападет на меня, но, видно, она тоже была напугана.
*Баллистическая ракета «Поларис» предназначалась для пуска с подводных лодок. Появилась в 60-х годах ХХ века (прим. перев.).

После этого я сказал себе забыть о пятифутовых акулах.

Пару дней спустя мы увидели несколько трех- и четырехфутовых акул и ни одной большой. Мы снова подвесили приманку. На этот раз я поплотнее уселся на плоту. Я ухватил проплывающий хвост и так быстро, как мог, вытащил акулу из воды. Она распахнула пасть, но Фил был наготове, держа пустую коробку из-под ракет. Он сунул коробку в пасть. Акула инстинктивно схватила ее, и теперь ее пасть нам не угрожала. Я взял плоскогубцы той стороной, где была отвертка, вбил ее в глаз акулы, попал в мозг и убил рыбину.

Вскрывать акулу без ножа очень трудно. Я использовал плоскогубцы, чтобы сделать на одной стороне нашего металлического зеркальца зубцы, как у пилы. Хотя это было достаточно остро, чтобы порезать руку человека как масло, акулья кожа подавалась с большим трудом. Мне понадобилось десять минут, чтобы вскрыть ей брюхо.

Из курса по выживанию я знал, что если есть акулье мясо, то можно заболеть. Запах, слегка отдающий аммиаком, уже был достаточно плох. Единственной съедобной частью была печень, источник витаминов. Дважды мы ловили акул, и дважды у нас было сладковатое, липкое, кровавое пиршество.

В то же время большие акулы также кружили вокруг плота, высовывая свои морды из воды, пытаясь отомстить за своих сестер и сожрать нас.

Единственным другим источником пищи для нас были небеса. Птицы-тупицы – альбатросы – прекрасные и изящные создания в полете, с размахом крыльев от шести до восьми футов. Нас восхищало, как они используют теплые тропические бризы, чтобы лететь в любом направлении, высматривая мелкую рыбешку. Их цвет, переходящий из снежно-белого в ярко-коричневый или черный, делал их настоящими произведениями искусства.

Мы постоянно видели летящих альбатросов, но даже не думали, как их поймать. Матросское суеверие об убийстве альбатроса описано в поэме Кольриджа «Старый Мореход» и казалось постыдным даже размышлять о съедении хотя бы одного, но пришло время, когда мы должны были добыть себе альбатроса, несмотря на все суеверия. Я вспомнил сцену из «Мятежа на Баунти», когда капитан Блай подстрелил птицу на мачте, а потом добил ее веслом. Это могло сработать. Морские птицы часто садятся на что-то высокое. К сожалению, у нас не было мачты.

Однажды днем, когда Фил и Мак спали, а я дремал под нашим солнечным тентом, я увидел тень, и что-то приземлилось мне прямо на голову. Я знал, что альбатросы часто садятся, плотно пообедав, так что если мы поймаем одного, то в желудке у него будет много мелкой рыбы. Часть мы бы съели, часть бы пошла на наживку.

Я лежал тихо и обдумывал план. Надо быть осторожным. Одно движение – и птица улетит. Минуты две я потратил, чтобы передвинуть руку в нужную позицию, хотя мне показалось, что прошло еще больше времени. Затем я быстро схватил птицу за ногу. Альбатрос тут же стал клевать меня своим бритвенно-острым клювом, пытаясь освободиться. Клюв у него зазубренный, как нож, а кончик такой же острый, как орлиный коготь. До сих пор на костяшках пальцев у меня сохранились шрамы, и я помню острую боль. Наконец я свернул птице шею.

Тут Фил и Мак проснулись. Мы были так голодны, что я немедленно стал разделывать птицу. Я выдернул перья и использовал зубцы зеркала, чтобы расчленить альбатроса, как цыпленка, и раздал всем по кусочку.

У нас была только одна проблема: мы не смогли это съесть. Запах был невыносимым, как у дичи, он походил на запах дохлой лошади и теплой крови и – х-ха! – нас вывернуло наизнанку. Странный эффект от дрейфа на плоту: мы перестали различать запахи. У нас тут не было свежей выпечки, горячего кофе, жареных стейков, картошки или лука, чтобы поддержать обоняние в обычном состоянии. Но на самом деле обоняние никуда не делось, как я обнаружил, понюхав сырую птицу. Нас стошнило, и я выбросил тушку за борт.

Чтобы вспомнить о более знакомых запахах, мы приобрели странную привычку ковырять в ушах и нюхать ушную серу. Это было приятно.

Но голод все-таки взял верх. Когда мы поймали второго альбатроса, я сказал:

- Эй, мы должны съесть хотя бы грудку.

Я даже не выложил мясо на солнце, чтобы оно хоть немного повялилось. Я просто разорвал сырое мясо на кусочки, и, да, проглотить его было трудно. И я снова забеспокоился за Мака. Он выглядел очень плохо, и я боялся, что он начал угасать. Когда я поймал третьего альбатроса, мы уже не были так разборчивы. Я отрезал ему голову, сунул шею в рот Маку и напоил его теплой кровью. Я выжимал птичью тушку, пока последняя капля крови не стекла Маку в глотку. Мы были настолько голодны, что с аппетитом съели всю птицу. На сей раз по вкусу она походила на мороженое с орехами и взбитыми сливками. Я съел и глаза альбатроса, и все остальное, вымочив птичьи ножки в соленой воде, чтобы отбить запах. Это было так вкусно, что мы шутливо поклялись отныне есть сырое мясо до самого конца жизни.

Однажды утром я поймал темно-серую крачку и был так голоден, что как только убил ее, сунул тушку в рот вместе с перьями. Позже моя борода зачесалась. Поначалу я не мог понять, в чем дело, но тут было только одно объяснение: птица посреди чистейшего, прекрасного океана – была со вшами! Я велел Филу отгонять акул и погрузил голову в море раз пять или шесть, чтобы вши убрались из моей бороды.

***

Чтобы компенсировать недостаток настоящей еды, я готовил воображаемые обеды. Это требовало тщательного и обширного планирования. Для начала я продумывал меню. У нас был салат, суп, ньоки*, каччиаторе** из курицы, омлеты, стейки, десерты – все, что я видел, как готовила моя мать, когда я был маленьким, и чему сам научился. Были у нас хлеб, вино, оливковое масло; если я пропускал хоть что-то из этапов приготовления, ребята начинали возмущаться. Однажды Фил упрекнул меня: - «Ты забыл смазать сковородку жиром». Или: - «А что насчет масла? Разве не надо добавить масло в подливу?» Я должен был уточнить, сколько класть соли или пекарского порошка – «всего чайную ложку» - как долго выпекать и при какой температуре, как вымешвать тесто, как делать хрустящую корочку, соус для спагетти или турецкий фарш, как долго запекать индейку. Каждое утро я готовил завтрак, обед – в полдень и ужин вечером. Если они требовали еще одну трапезу, то я добавлял второй завтрак – кроме воскресений. Я нутром чуял, что так и надо, и это было прекрасно, потому что удовлетворяло потребность думать о еде, но направляло мысли по другому пути, и тренировало мозг, особенно мой собственный.
*Ньоки – итальянские клецки овальной формы. Готовятся как из обычной муки, так и из картофельной, в их состав входят также сыр рикотта и шпинат (прим. перев.).
** Каччиаторе – тушеная курица в томатном соусе с чесноком (прим. перев.).


Кроме воды и еды для защиты от всяких напастей нам нужен ясный разум. Я знал об этом из колледжа, от доктора Робертса, профессора психологии в ЮКУ, который говорил нам: - «Ваш разум – это все. Он как мускул. Вы должны тренировать его, иначе он атрофируется – как мускулы».

Я погрузился в рутину, радуясь возможности напрягать мозги при готовке воображаемых блюд для моих друзей. Также я мысленно складывал цифры. Затем складывал результаты вычислений. Решал уравнения. Я не любил математику и, может, часто ошибался в подсчетах, но меня это не беспокоило. Также я каждый день мысленно вел учет всех наших вещей.

В фильмах часто показывают, что когда кто-то остается один, он постепенно сходит с ума. Но на самом деле так бывает не всегда. В фильме «Изгой» этот парень вместо того, чтобы сойти с ума, обретает разум! Иногда лучшее событие в жизни – остаться одному; нет причин становиться при этом буйнопомешанным или кишеть вшами. Это прекрасная жизнь. Все, что вам нужно, это набраться оптимизма и обустроиться. Вы решаете, как наловить рыбы, добыть воды, построить хижину. Даже если изгой – не самый счастливый человек в мире, то и сходить с ума ему нет причины.

Возьмите, к примеру, Робинзона Крузо*. Когда через четыре года за ним пришел баркас, выглядел он не слишком опрятно – борода, оборванная одежда. Но он сохранил разум. Он боялся, что его не заметят, поэтому стал кричать, а когда его спасители увидели его, то подумали: - «Это демон! Возвращаемся!» и повернули обратно к кораблю. Но Крузо был умен. Он завопил: - «Верую в Бога-Отца и Господа Иисуса Христа!» Они перестали грести и сказали: - «Демон бы так не сказал». Они повернули к острову, пошли к нему и заключили его в объятия. Разве четыре года одиночества привели его к безумию? Больше похоже на то, что он стал разумнее, чем когда попал на необитаемый остров.
*Похоже, автор путает литературного героя – Робинзона Крузо и его реального прототипа – Александра Селькирка, который провел на необитаемом острове четыре года (а Робинзон провел на острове двадцать восемь лет и его первая встреча с матросами с корабля произошла при совсем других обстоятельствах, чем здесь описано) (прим. перев.).

Чем больше я тренировал разум, тем острее он становился, несмотря на плохие условия. Ничто в окружающем мире меня не отвлекало и не мешало. Не надо было ходить на работу. Не было девушек, которые требовали внимания. Вместо этого я стал вспоминать всю свою прошлую жизнь, как мог, и просил товарищей делать то же. К моему удивлению, я припомнил такие вещи, о которых даже не знал, что забыл.

Я также планировал будущее. Каждый день я побуждал всех рассказывать все подробнее, что они собираются делать, когда вернутся домой. У меня была прекрасная идея: сделать из железнодорожного депо в Торрансе хороший ресторан с баром. Кто-то, наверное, так и сделал.

- Ну а я стану школьным учителем, - говорил Фил. – Я поселюсь в Ла-Порте, Индиана.

Он рассказывал мне об Индианаполисе. Он говорил о том, как его семья обычно проводила день, обедала, занималась другими делами. А я рассказывал о том, как мы жили в Калифорнии.

Отец Фила был священником и Фил знал много гимнов. Он пел, а мы повторяли за ним.

С другой стороны, Мак был слабее и тише, чем обычно. Я пытался подбодрить его:

- Когда мы доберемся до Маршалловых или Гилбертовых островов, - я говорил когда, а не если, - мы найдем необитаемый остров и будем там жить, сколько получится.

Я летал над этими островами во время бомбежек и из курса по выживанию знал, что мы сможем там прожить.

Люди всегда спрашивают: - «А как вы следили за временем и подсчитывали дни?» Лучше, чем с карандашом и бумагой, где можно сделать ошибку при записи. Каждый день был так драгоценен, что мы без труда его запоминали; фактически, мы целыми днями думали о чем хотели – даже если это просто были наши имена. И снова это совсем непохоже на фильмы. Голливуд старается сделать все подраматичнее, наполнить фильм эмоциями: люди унывают, стонут, плачут. На самом деле, у вас и дел-то никаких нет, кроме как есть, пить и оставаться в живых. Я мог целыми часами лежать на спине и размышлять, если хотел. Я мог говорить о прошлом и будущем. И я вовсе не сходил с ума, если не хотел этого.

От чего я иногда, и правда, приходил в отчаяние – это от погоды. Мы дрейфовали посреди самого большого в мире океана. Штормы здесь бывали жесточайшие, с волнами от двадцати пяти до тридцати пяти футов в высоту. А на следующий день во все стороны простиралось гладкое море. В один день мы боролись за свои жизни, а на другой – любовались облаками, закатом, парящими альбатросами, дельфинами и морскими свиньями. За все это время я ни разу не усомнился в том, что жизнь прекрасна. Я сохранял интерес к жизни и днем, и по ночам. Я продержался так долго и отказался сдаваться потому, что всегда заканчивал гонку.

Мы до сих пор были одеты в форму хаки для тропиков – длинные брюки, рубашки с короткими рукавами, футболки – так мы оделись в тот день, когда вылетели на спасательную миссию. Но вскоре наша одежда пожелтела, из-за краски, в которую был окрашен плот.

От воды мы покрылись язвами, открытыми гнойниками размером в четвертак или полдоллара – из-за того, что постоянно были мокрыми. С другой стороны, мы ни разу не простудились, не подхватили даже насморка. Почему? Болезнетворным микробам неоткуда было взяться посреди ничто.

Сны мои, по большей части, были счастливыми. Я спал в грязном болоте глубиной в фут, на голой скале, на колючем хворосте. И никогда в воде.

На двадцатый день я снял повязку с головы Фила. Рана совершенно затянулась. Теперь он мог спокойно передвигаться между плотами и полностью разделить всю нашу социальную жизнь.

***

Через три недели я обнаружил, что мы дрейфуем дольше Рикенбакера и поставили рекорд, о котором, несмотря на мой неугасающий оптимизм, может быть, никто никогда не узнает. Люди дрейфовали и дольше, на плотах величиной с комнату, с крышей и печкой. Это совсем другое дело. Я жалел летчиков, потерпевших крушение у Алеутских островов. Как долго они жили? Переохлаждение убивало их за одну ночь, если не быстрее. Это все зависит от удачного местоположения и обстоятельств. На твердом плоту, с лесками и крючками, с сетями и ножами, можно жить чуть ли не бесконечно. Люди дрейфовали по 130 дней или больше на больших корабельных плотах, и когда их спасали, они весили столько же, сколько в день кораблекрушения. Но не мы. Мы медленно угасали.

Крутое изменение в питании прочертило линии на наших ногтях на руках и ногах, темные в начале, более светлые дальше, они отметили время, как календарь. Через несколько дней мы перестали ходить в туалет по-большому. Поначалу мы не были уверены, что это продлится долго, но потом смирились с очевидностью – и позволяли себе шутку-другую на этот счет.

- Эй, Фил, - сказал я однажды днем. – Помнишь, как я сыграл с вами шуточку со слабительным за кражу моей жвачки?

- О, конечно, - засмеялся он. – Но я послушаю еще раз.

Мы оба знали эту историю, но она помогала скоротать время.

- Ага. Ну вот, я всегда жую жвачку в полете, потому что это помогает от закладывания ушей. Я люблю Ригли Джуси Фрут, у них есть жвачка со вкусом дыни. Но каждый раз перед взлетом вы, парни, подходили ко мне и говорили: - «О, привет, Замп», и, улыбаясь во все зубы, нагло вытаскивали жвачку из моих карманов и съедали. Через некоторое время я решил, что вам бы следовало самим купить жвачку. Но вы с Капом не желали этого делать. В следующий раз вы взяли по две пачки каждый, а меня оставили с одной. Я перешел на П-К жвачку, надеясь, что она вам не нравится, но не тут-то было.

- В конце концов я подумал: - «Вот же сукины дети. Я должен не только остановить эту чепуху, но и преподать им моральный урок».

- В колледже мы использовали жвачку Финаминт как слабительное. Одна пачка лечила запор, а уж от трех тебя от души проносило. Конечно, я не мог просто положить ее в карман рубашки, а то вы обязательно бы что-то заподозрили. Так что я взял Финаминт и завернул в обертки от П-К. Финаминт немного больше П-К, ровно завернуть не получалось; так что пришлось их немного обрезать. Я положил жвачку в карман и ждал. Когда вы стащили у меня жвачку, я притворился обозленным и ушел.

- А я думал, что ты, и правда, злился, - сказал Фил.

- Через четыре часа мы отправились на вылет длиной в восемьсот миль. Обычно, чтобы сходить по-большому на борту мы использовали маленький переносной туалет, в который вкладывали водонепроницаемый мешок. Потом завязывали верх и выбрасывали в иллюминатор. Я помню, ты пошел в хвост и сделал свои дела. Потом пошел Кап…

- А Митчелл спросил: - «Вы чего нажрались за обедом, ребята?» - добавил Фил.

- Ну да. А потом жвачка взялсь за дело всерьез и вы снова помчались в хвост.

- И я использовал последний мешок, - сказал Фил.

- А потом и Капернеллу захотелось.

- А мешков больше не было.

Мы захохотали так сильно, что едва могли говорить. Потом я восстановил дыхание и сказал:

- Капу так приспичило, что не было времени ждать. Он позвал четырех стрелков и закричал: - «Держите меня! Держите!». Потом свесил задницу в нижний иллюминатор и сделал дело. И на фюзеляже возникла абстрактная картина!

- Когда мы вернулись, мы и не знали, в чем была причина, - сказал Фил.

- Наземная команда спросила: - «Что это было, черт побери?» И я сказал, что это была экстренная камуфляжная раскраска. Я признался в розыгрыше, но сожалений не испытывал, кроме одного – что мы не пролетали в тот момент над территорией противника.

- А потом Кап сказал: - «После всех этих сочных стейков у П.Й. Чонга мне надо было прочиститься!» - сказал Фил.

- А я ответил: - «Тогда вы должны мне двадцать центов за Финаминт».

Продолжение следует...
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • Часть 1

    Глава 15 Не все старые солдаты уходят вдаль Если бы можно было жить только за счет любви родных, друзей и покоя в душе, что это был бы за…

  • Часть 2

    Например, когда я рассказал Драггану, о том, как Птица заставил меня держать деревянную балку, он спросил: - А кто еще это видел? Большинство моих…

  • Часть 1

    Глава 14 Прощение После моего первого выступления в Модесто предложения посыпались будто из рога изобилия. Я понял, что мой путь – из юного…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments