Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Category:
Глава 5

Приготовьтесь к падению



«27 мая 1943 года

Расположились в новых комнатах, дом стоит всего в 80 футах от пляжа. Кухонная плита, холодильник и даже отдельная ванная. Въехали мы туда не то чтобы слишком скоро: кварту вытащили из-под моей подушки только вчера ночью.

От оперативного офицера узнали, что В-25 рухнул в море в 200 милях от Пальмиры. Мы единственный экипаж на базе, но «Супермен» еще в ремонте. Фил, однако, вызвался добровольцем для спасательной миссии».


Единственным доступным самолетом был «погонщик», который называли «Зеленый шершень». У него в полете опускался хвост, и он не мог нести бомбы. Наши инженеры проверили его от носа до хвоста не один раз и сообщили, что он ничем не отличается от остальных В-24: он должен летать нормально; но он этого не делал. Но это было неважно. Мы сняли с него многие запчасти для других самолетов, так что его использовали в основном для «овощных» полетов: это означало полеты на Гавайи за салатом, свежими овощами, стейками и прочим подобным. Очень редко его использовали для спасательных операций.

Наш экипаж после потерь на Науру состоял из десяти человек: Рассела А. Филипса, Отто Андерсона, Лесли Дина, Фрэнка Глассмена, Джея Нансена, Фрэнсиса Мак-Намары, Майкла Уолша, С.Х. Капернелла, Роберта Митчелла и меня. К нам присоединился офицер, который хотел добраться до Пальмиры, где мы должны были приземлиться и заправиться горючим после поисков. В 18:30 мы и другой В-24 вылетели на поиски.

Я считал, что мы вернемся домой к обеду. Спасательные миссии не были для нас в новинку. Мы недавно спасли экипаж В-25, у которого вышло горючее и они сели на воду в паре сотен миль от Оаху. Я заметил их с помощью цейсовского бинокля, купленного на Олимпиаде 1936 года в Берлине. Для невооруженного глаза сверху качающиеся плоты представляются просто небольшими волнами. Я увидел не только плоты, но и сигнальные ракеты. Мы подлетели поближе, радировали о находке на базу и час кружили над ними, пока не прибыла РBY – летающая лодка – и не подобрала людей.

По какой-то причине во время полета наш второй пилот, Капернелл, захотел поменяться местами с Филом, который совсем не возражал, потому что иногда он и мне позволял управлять самолетом, чтобы я мог налетать часы и иногда выступать третьим пилотом, если произойдет что-то непредвиденное или их с Капернеллом надо будет прикрыть после бессонной ночи в Гонолулу. Я редко там веселился, потому что хотел быть в хорошей физической форме. Одно-два пива и ничего больше: вот как я делал. Они же иногда поутру ходили, шатаясь, и во время полета порой удалялись на радиопалубу немного соснуть.

Мы прибыли в окрестности крушения самолета и обнаружили облачность на высоте тысячи футов. Фил снизился до восьмисот футов для лучшего обзора и стал там кружить. Он позвал меня на кокпит, чтобы я высматривал обломки самолета или спасательный плот.

Внезапно мотор номер один (по левому борту) сильно замедлил обороты. Он сильно затрясся, стал плеваться и остановился. Фил позвал инженера, чтобы тот повернул пропеллер. Когда пропеллер крутится, его лопасти загребают воздух практически в плоскости ветра, так что самолет движется вперед. А когда он останавливается, лопасти встают почти перпендикулярно и замедляют движение. Повернуть пропеллер означает развернуть лопасти по ветру. Представьте это себе так: вы едете в машине на скорости семьдесят миль в час. Выставьте руку в окно, ладонью вперед и вы почувствуете, как ветер пытается сдуть ее назад. Поверните ладонь боком к ветру и она лишь слегка затрепещет. Повернуть пропеллер было можно, потому что у нас на самолете были пропеллеры, рассчитанные на разные виды работы: взлет, полет на одной высоте и когда мотор останавливается.

После рейда на Науру у нас был новый инженер, зеленый новичок только что из Штатов. Он так хотел помочь, что примчался на кокпит и по ошибке повернул левый внутренний (то есть второй) мотор – и он остановился. Этот старый «погонщик» едва летел с четырьмя моторами и без бомб; внезапно у нас оказалось всего два мотора, и оба на одной стороне.

Поначалу мы начали скользить, но затем самолет содрогнулся и мы полетели вниз как с отвесной скалы. Если помните, мы летели на восьмистах футах, под облаками. Даже на высоте тысячи футов вы мало что можете сделать при аварии, особенно если дело касается заглохшего мотора. Пока вы решите, что делать, вы ударитесь о землю – или, в нашем случае, о воду – и все, что от вас останется, это горящее бензиновое пятно и обломки. Но все же, мне бы хотелось, чтобы у нас было дополнительных двести футов и на несколько секунд больше, чтобы попытаться спастись.

Но у нас этого не было.

Когда пропеллеры останавливаются, большинство пилотов тут же компенсируют это, увеличивая нагрузку на работающие моторы. Все наши рабочие моторы находились на правом крыле, и увеличение их мощности означало, что самолет резко развернется влево, и крыло с остановившимися моторами пойдет вниз, а с работающими – вверх. Летчики в подобных ситуациях годами терпели крушение, пока летчик-испытатель по имени Тони Лавьер не выяснил, что если ваши моторы с одной стороны остановились, то нужно уменьшить мощность работающих. Тогда ваш самолет выровняется. Звучит странно, но это работает.

Фил уменьшил мощность моторов, чтобы самолет не «рыскал» влево, но «Зеленый Шершень» был в таком плохом состоянии, что этот маневр привел только к ускорению падения, потому что подняться мы были не в силах.

Пойманный между двух зол, Фил не мог сделать верный выбор.

Он увеличил мощность, надеясь, что если мы хоть какое-то время продержимся в воздухе, он сможет сохранить управление, перезапустить мотор или попытаться сесть на воду. Но это было бессмысленно. «Зеленый Шершень» резко развернулся влево и опрокинулся.

Самое ужасное испытание в жизни – находиться в падающем самолете. Тот момент, когда вы несетесь сквозь воздух, ожидая неизбежного удара, похож на американские горки – с одним важным отличием. На американских горках вы закрываете глаза, держитесь, несмотря на ужас, и оказываетесь внизу в безопасности. В падающем самолете есть только ужас и мысль о том, насколько непостижима такая близкая гибель. Конечно, рассказать кому-то об этом жалком страхе можно только если вы переживете катастрофу. Вы думаете: «Вот и все. Все кончено. Я умру». В своей жизни вы всегда со стопроцентной точностью знаете, что смерть неизбежна. Но все же часть вас всегда верит, что вы сможете бороться и выжить, независимо от того, что знает ваш разум. Это не так уж странно. Пока живу, надеюсь.

А что случится дальше, зависит только от Господа.

Фил посмотрел на меня. Он не произнес ни звука, но я уже понял, что мы, скорее всего, погибнем. Но вот его губы зашевелились. Может, он кричал, может, шептал, но я услышал его четко и ясно. Я никогда не забуду, как он сказал:

- Займите свои места и приготовьтесь к падению.

Я быстро пошел к своему месту в середине самолета, у правого окна, рядом с треногой пулемета. Я надел спасательный жилет; я хорошо знал, как это делать, потому что мы постоянно тренировались их надевать на земле.

Во всех морских крушениях многое зависит от того, как ты приземлишься – если приземлишься. В-17 мог приземлиться мягко; если вы предварительно слили горючее, он мог продержаться на плаву около тридцати минут, достаточно, чтобы спустить спасательные плоты и припасы. В-25 тоже неплохо садились на воду, но В-24 обычно разламывались на куски независимо от того, насколько мягким было приземление. Втягивающиеся двери бомбоотсеков оттопыривались на четверть дюйма относительно фюзеляжа. Врежьтесь в море на двухстах милях в час, войдя туда боком, и вода хлынет внутрь, разрывая самолет на куски – это даже если вы войдете в воду полого.

В нашем случае все это не имело значения.

У всех В-24 есть два спасательных плота в фюзеляжной части, над крыльями, расположенных на двух подпружиненных пластинах. Внешние заслонки заперты на штифты с весом на одном конце. Когда самолет ударяется о воду, удар отщелкивает штифты, заслонки открываются и пружинные пластины вышвыривают плоты на сотню футов над каждым крылом, в океан. Здесь срабатывает пусковой механизм, плоты надуваются, все еще привязанные к самолету парашютными стропами. Когда самолет опускается на определенную глубину, стропы отстегиваются от самолета.

Третий спасательный плот был помещен в бомбоотсек, рядом с моим местом. Моей задачей было выбросить его из самолета, после приводнения. Рядом стоял большой, водонепроницаемый металлический ящик с продовольствием, с усиленным шоколадом, канистрами с водой и другими продуктами, достаточными, чтобы десять человек могли продержаться две недели. Инженер или хвостовой пулеметчик должны были взять этот ящик.

Пока мы падали и переворачивались, у меня скрутило живот. Я низко наклонился и оперся о мягкий круглый плот. Я крепко вцепился в него обеими руками.

Нос и левое крыло одновременно ударились о воду. Мы наполовину перевернулись через крыло.

Я ожидал, что перед моими глазами пролетит вся жизнь. Этого не случилось.

Самолет разломился на части.

Со слов Фила о падении прошло всего две минуты, и весь мир был объят пламенем. Если бы я плавал поблизости на лодке, я бы увидел, что «Зеленый Шершень» превратился в шар из пламени, услышал бы, как скрежет металла и взрывы слились в чудовищную какофонию. Но, окруженный хаосом, я не слышал ничего, кроме собственного ужаса.

Мои товарищи слева погибли сразу. Ящик с продовольствием пролетел у меня над головой и исчез. Удар швырнул меня вперед и вниз, я врезался в треногу, которая была прикреплена болтами к палубным пластинам. Плот врезался в мое тело, и меня заклинило там. Двойной хвост отломился, проволока, соединяющая рули высоты и триммеры с пультом управления на кокпите, оборвалась и обвила треногу тугими кольцами, фактически, поймав меня в клетку. Несколько секунд понадобилось мне, чтобы понять: я жив, пойман в ловушку, а самолет тонет.

Как я ни старался, я не мог освободиться от треноги и жесткой, пружинящей проволоки, которая обмоталась вокруг меня, будто металлическое спагетти. Я взглянул в иллюминатор и увидел два искалеченных тела, несомых водой. Я вдохнул полные легкие воздуха и оставил глаза открытыми, пока мы погружались. Я не собирался сдаваться. Я нырял на Гавайях, а поскольку я занимался бегом, то мог задержать дыхание дольше, чем большинство людей – больше чем на три минуты. Я часто практиковался, сидя на дне общественного бассейна, держась за решетку стока, а мои друзья, уверенные, что я утонул, ныряли, чтобы спасти меня.

Уши заложило, и так я понял, что погрузился не меньше, чем на двадцать футов. Погружаясь все глубже, я почувствовал боль в голове, сильнее, чем чувствовал когда-либо, как будто кто-то ударил меня громадной кувалдой. Легкие готовы были взорваться; головная боль была непереносима. Безнадежно, подумал я. Что я могу сделать? Ничего. Я не могу порвать проволоку. Я тону. Воздух скоро кончится. Я смирился с этим.

Я приготовился к смерти.

Я потерял сознание, и меня окружила тьма.

А потом, по какой-то непонятной причине мои глаза открылись.

Может, это был сон? Может, я уже умер, подумал я. Может, это жизнь после смерти.

Однако я довольно быстро сообразил, что жизнь после смерти – по крайней мере, что я мог посчитать таковой – вряд ли походит на мокрое, холодное, темное место, где мои легкие вопили о глотке воздуха. Я был еще под водой, где-то на глубине семидесяти футов, но я обнаружил, что освободился из смертельной ловушки и всплываю. Я слепо зашарил руками и почувствовал рывок. Кольцо ЮКУ зацепилось за правый иллюминатор. Я тут же вцепился в край иллюминатора левой рукой и, хотя мои легкие готовы были взорваться, согнул спину и пролез через отверстие, оцарапавшись сзади.

Я знал, что следует надуть Мэй Уэст – мой спасательный жилет. Это можно было сделать двумя способами. В самолете мы надували их ртом. Под водой, без воздуха это невозможно было сделать. Другим способом было использовать картридж с СО2, которой снабжали каждый жилет. Звучит просто, но у многих жилетов не было этих картриджей, потому что парни их вытаскивали – иногда даже с чужих самолетов – чтобы сделать содовую для своего виски.

К счастью, в моем жилете картридж был и жилет надулся. Я стал подниматься вверх, казалось, это длилось целую вечность, я глотал морскую воду, смешанную с бензином, маслом, гидравлической жидкостью, кровью. Когда я достиг поверхности, я с жадностью глотнул воздух и меня вырвало. Все это заняло секунд пятнадцать; я действовал на одних инстинктах.

Вокруг я видел одну воду. Когда я восстановил дыхание, то с ужасом понял, что я один, плаваю в огромном Тихом океане, в сотнях миль от земли, подо мной огромная толща воды – и пришел в отчаяние.

Внезапно я услышал крики о помощи. Сквозь разрыв в дыме слева я увидел плавающий запасной бензиновый бак, где-то в двадцати футах от меня, за него цеплялись Фил и Фрэнсис П. Мак-Намара, наш хвостовой пулеметчик. Глаза у них были дикими и безумными. У Фила из глубокой треугольной раны на голове текла кровь.

Я оглянулся в поисках остальных восьмерых членов экипажа, но никого не увидел. Мы трое одни были среди качающихся на воде обломков, зная о том, что кровь воде скоро привлечет множество акул. Этот страх подстегнул меня к действию, особенно когда я увидел два спасательных плота, автоматически выброшенных из самолета. Они дрейфовали по течению среди обломков неподалеку.

Я хотел помочь Филу и Маку, но упускать единственное средство выжить было настоящим безумием. Парни могли подождать. Я поплыл к ближайшему плоту, но в одежде и обуви я никак не мог его догнать. Погоня была бесплодной; плоты уплывали все дальше. Я почти сдался, когда заметил три последних фута сотнефутовой нейлоновой парашютной стропы, прикрепленной к плоту. Мне удалось схватить стропу и подтянуть к себе наше новое жилище.

Я вскарабкался на плот, отвязал весла и погреб к бензиновому баку, надеясь, что Фил не потерял сознание и не истек кровью. Я помог ему и Маку взобраться на плот и тут же прижал Филу сонную артерию. С занятий по оказанию первой помощи я знал о маленьком углублении в челюсти, где можно найти эту артерию. Кровотечение замедлилось.

- Мак, снимай футболку и намочи ее в воде, - велел я. – Приложи Филу ко лбу и прижми.

Я убрал руку с артерии, снял футболку, оторвал от нее длинную полосу и обернул вокруг мокрой от крови футболки Мака и головы Фила, чтобы компресс крепко держался на месте.

- Замп, я рад, что это ты, - тихо сказал Фил. Я хорошо понял, что он имел в виду. Фил все еще надеялся, что у меня есть ответы на большинство вопросов.

Все это время я не упускал из виду второй плот. Мы нуждались в нем не только потому, что там были припасы и инструменты, но и как в месте, где Фил мог бы спокойно лежать один. Я опустил весла в воду и погреб к нему. Грести с тремя людьми на плоту было трудно. К счастью, мы попали в течение и, в конце концов, я подгреб достаточно близко, чтобы схватить парашютную стропу.

Эти парашютные стропы попросту спасли наши шкуры.

Парашютная стропа сделана из нейлона и очень жесткая. Я использовал одну, чтобы связать плоты вместе за верхние кольца. Затем я снова намочил в воде компресс Фила, а потом мы с Маком – который, каким-то чудом совсем не пострадал – перетащили Фила во второй плот, и я сказал ему не двигаться.

- Замп, - сказал он, пока мы устраивали его поудобнее, - ты теперь капитан.

- Конечно, - сказал я, чтобы подбодрить его. – Не беспокойся. Нас скоро подберут.

Спасательные плоты сделаны по одному шаблону: твердые трубки внутри брезента, покрытые желтой резиной. Плот сделан из двух секций, каждая со своими трубками и клапаном. Это нужно из соображений безопасности. Если одна сторона сдуется, вы все равно продолжите плыть. Каждый плот был размером с крышку большого стола, около трех футов в ширину и шести футов в длину. Поперек располагались два сиденья, слитые с краями плота и наполненные воздухом. Под каждым сиденьем было достаточно места для ног, если вы желали лечь на дно плота во время шторма, чтобы сделать центр тяжести пониже и уберечь плот от переворачивания.

На каждом плоту была сумка с разными принадлежностями для выживания. После того, как я еще раз проверил самочувствие Фила, я занялся разбором сумки. И тут вдруг Мак закричал:

- Мы умрем! Мы все умрем!

Я не верил своим ушам.

- Ты что, шутишь? Мы не умрем.

- Да, мы все умрем! Ты знаешь это.

Хотя мы не успели послать просьбу о помощи по радио, я был стопроцентно уверен, что нас спасут. То, что мы не прибыли на Пальмиру, уже было сигналом бедствия. Другой В-24, занятый поисками – он полетел в другой район поисков – возможно, уже сел на Пальмире, ожидая нас.

- Эй, нас подберут сегодня или завтра, - уверенно сказал я, посмотрев вместо Мака на Фила. – Не беспокойтесь. Мы не умрем. Мы спасли множество людей, а теперь они ищут нас. Морпехи угостят нас ужином сегодня – или завтра.

Но Мак продолжал причитать. Я попытался припугнуть его тем, что доложу о его поведении, когда мы вернемся. Но это не сработало, так что я был вынужден дать ему пощечину. Мак опрокинулся на спину, удивленный, но странно довольный. Он взял себя в руки и, по крайней мере, на время, придержал свой страх при себе.

Ну, смотрите, никому не хочется потерпеть крушение, но с нами это произошло. Я знал: чтобы справиться с ситуацией, нужно сделать глубокий вдох, расслабиться и постараться сохранить ясную голову. Выживание – это испытание, и единственный способ выдержать его – быть готовым. Я упорно тренировался, чтобы быть готовым ко всему. Я был на пике своей физической формы. Фил, если не считать раны на голове, тоже был в хорошей форме. В офицерском клубе мы каждый день играли три или четыре партии в теннис. Мак был молод и здоров, но разум его, похоже, не был готов справиться с тяжелым испытанием, которое нам предстояло. Я беспокоился за него.

Я отметил время и место крушения, океанские течения и направление ветра. Затем я вернулся к разбору сумки. Я нашел материалы для ремонта – то же самое, что нужно для починки велосипедных шин: наждачная бумага, заплатки, клей для резины. У нас были и насосы, каждый в отдельной небольшой коробке. Еще был сигнальный пистолет, краска, сыпать в воду для того, чтобы самолеты нашли нас. Еще было зеркало из отполированной меди, плоскогубцы с отверткой в ручке. Вот и все. Даже не было сети для ловли рыбы.

И я не мог найти самую важную вещь.

Где был нож?

Меня начала разбирать злость.

- Где нож? – прорычал я.

Я чуть не начал богохульствовать, но удержался, зная, что это признак утери контроля над собой. Да, вот уж промах так промах. Клянусь, я почти что стал искать клеймо на плоту, уверенный, что его сделали в Германии или Японии. Какой-то идиот положил туда плоскогубцы, хотя всякий знает, что и на земле, и в воде, и в воздухе обязательно нужен нож.

У нас не было ножа, и я никак не мог достать его из прозрачного, теплого, просоленного воздуха.

Что касается провизии, на двух плотах имелось шесть плиток шоколада и восемь полупинтовых фляг с водой. Задуманный как продукт для выживания, шоколад был в больших плитках, поделенных на шесть частей, одной плитки должно было хватить почти на неделю. Инструкция гласила, что надо съедать по одной части в день, рассасывая не меньше тридцати минут. Шоколад был усиленный – так было написано большими буквами на упаковке – и содержал все витамины, минералы и протеин, которое были нужны для жизни.

Я взял воду и шоколад из плота Фила и положил к себе. Припасов было не так много, но меня это не слишком волновало. Мы были всего в двухстах милях – в девяноста минутах лета – к северу от Пальмиры, в восьмистах милях южнее Гавайев. Я был уверен, что поисково-спасательные самолеты вскоре нас найдут.

Когда жизнь быстро и решительно подкидывает вам сюрприз, первая ваша реакция на него – смятение. В одну минуту вы спокойно летите на самолете, с привычно ревущими моторами, и через пару минут самолет терпит крушение, вы оказываетесь на плоту среди поистине оглушительной тишины и ощущаете, в лучшем случае, сильную дизориентацию. Затем перед вами открывается новый мир. Вам нужно время, чтобы сориентироваться и решить, что делать. Судьба зашвырнула нас в мир 65 миллионов квадратных миль соленой воды и тишины. Я не слышал ветра, я не слышал птиц, я не слышал шума волн. Я чувствовал себя так, будто смотрел кинофильм и вдруг очутился на луне.

Позаботившись о Филе и успокоив Мака, я, наконец, мог посидеть и подумать, но никакого спокойствия внутри себя не ощущал. Я думал о наших восьмерых товарищах и об акулах, которые никогда не спят, но это было слишком ужасно, чтобы долго об этом размышлять. Вместо этого я попытался понять, как мы трое уцелели. Это было легко: мы все находились на правом борту самолета. Фил оказался там, потому что поменялся местами с Капернеллом. Я сидел у правого иллюминатора, а Мак был позади меня. Удар вышвырнул Мака наружу, когда оторвался хвост, но я с трудом представлял себе, как смог выбраться Фил. Каждый, знакомый с кокпитом В-24 знает, насколько трудно добраться туда или выбраться оттуда даже в хороший день. Фил должен был погибнуть. Кокпит должен был развалиться на части, когда нос ударился о воду.

Поскольку он сидел на правой стороне, выше Капернелла, который, вероятно, умер сразу, толчок вышвырнул Фила через разбившееся стекло, по дороге сняв скальп.

Оставался я сам. Моя гибель была еще вероятнее, чем у Фила или Мака. Я сосредоточился на своем чудесном спасении из безвыходной ситуации и у меня был только один вопрос: - «Как я освободился?» Я вспоминал снова и снова, желая найти разумный ответ. Мои уши заложило, я почувствовал ужасную боль в голове, я потерял сознание… потом мои глаза открылись и я был свободен. Но как? Cнова: заложило уши, почувствовал боль… я был свободен. Бессмыслица какая-то. Если давление воды вырубило меня на определенной глубине и я все еще погружался, то почему все возрастающее давление вытолкнуло меня вверх? Уж не говоря о треноге, прикрепленной к палубе, и обмотавшейся вокруг меня проволоке.

У меня не было другого выбора, кроме как признать, что случилось нечто странное и чудесное, и я никак не могу это объяснить.

Я вспоминал все случаи, начиная с самого детства, когда я едва избегал смерти или серьезной травмы. Потом я подумал о письме, которое только утром отослал Пэйтону Джордану, своему другу из летной школы, он был спринтером в ЮКУ и позже мог бы стать тренером олимпийской сборной. Я сунул его в карман, намереваясь отослать, когда мы получили известие о поисковой миссии. Перед взлетом я нащупал письмо в кармане и протянул его в иллюминатор одному человеку из наземной команды.

- Пожалуйста, отошлите его по почте.

Письмо начиналось со слов: «Я все еще жив, и провалиться мне на это месте, если я знаю, почему».

Находясь в чрезвычайно неприятной ситуации, я все еще был жив, и я все так же не знал, почему. Но это было лучше альтернативы.

Вскоре я устал от воспоминаний, но поскольку ничего плохого больше не произошло, я немного расслабился, сосредоточился на спокойном покачивании моря и задремал.

Я проснулся со словами «Счастливчик Луи», звучащими у меня в голове. Со старшей школы я всегда соглашался с этим прозвищем с некоторой долей самодовольства. Сейчас я отчаянно нуждался в том, чтобы оставаться таковым. Ни Фил, ни Мак, ни я сам не были слишком религиозны; мы никогда не молились перед боем. Но поскольку мы выжили в крушении, я, по крайней мере, мог считать это разновидностью божественного вмешательства. Я оказался на безопасной стороне самолета и благодарил Бога за спасение наших жизней. Мои товарищи тоже молились. На спасательном плоту вам, по большей части, остается только молиться.

Мы трое привыкли смотреть вниз, на океан, а теперь мы постоянно смотрели вверх. Час проходил за часом, солнце опускалось к горизонту, воздух становился влажным, а в животах у нас урчало. Спасательный самолет не появился, так что я раздал всем по кусочку шоколада и приготовился к ночи в океане.

В темноте быстро похолодало, и мы начали дрожать, так что спать было практически невозможно. Используя якорь, пустой складывающийся кусок резины, похожий на сумку с кормом, которую подвешивают на морду лошади, мы начерпали в плоты воды высотой шесть дюймов, так что оказались будто под одеялом. Это сработало. В конце концов мы впали в измученный, похожий на смерть, сон.

На следующее утро вода высохла под солнцем, а мы смотрели на небо с надеждой в поиске самолета. Никому не хотелось провести еще ночь в море.

На завтрак я полагал выдать всем по кусочку шоколада и немного воды. Еды нам хватило бы на неделю, если ее растянуть. Но когда я зашарил в наших припасах, то не нашел шоколада.

Я ничего не понимал. Я хорошо упаковал наши вещи вчера вечером, море было спокойным; шоколад никак не мог свалиться за борт. Я знал, что не ел его, а Фил на соседнем плоту был слишком слаб, чтобы двигаться.

Очевидность потрясла меня: Мак.

- Ты что сделал? – прошипел я. – Ты что сделал?

Фил уставился на меня. Мак ничего не ответил, но глаза его широко распахнулись, а лицо стало жалобным. Почти смешно.

- Зачем? – спросил я.

И снова никакого ответа. Но что он мог сказать? У Мака не было оправдания своему поступку.

- Я не знаю никого, кто поступил бы так, - сказал я. – Мы здесь втроем вместе, мы должны объединиться и плыть вместе, работать вместе.

Мне хотелось снова ударить его по лицу, но я не стал этого делать. Я отвернулся, не желая на него смотреть. Мак был слабаком, ребенком, который что-то разбил и не хочет за это отвечать. Ну что я мог сделать с ним, бить по голове? Проблема его была психологической, вызванной стрессом, но у нас всех был стресс. Мак оказался беспомощным перед ним. Он оцепенел и он знал, что поступил плохо, без сомнения. Но зачем на это злиться? Кроме того, я был уверен, что нас подберут через день-два. Какое-то время я даже беспокоился за него: кто знает, что сделают с желудком шесть плиток усиленного шоколада, съеденных за раз?

Частично я винил и себя в том, что не предвидел его панику и возможность внезапных импульсивных поступков. Мак никогда не мог хорошенько позаботиться о себе. На базе он пропускал занятия по физподготовке. Курил как паровоз. Напивался. Ночами шлялся по Гонолулу бог знает где. Пропускал обеды. Нас неплохо кормили в столовой, но он приходил, ел что-нибудь сладкое и уходил. Он никого не слушал. Несколько чашек кофе и три куска пирога? Не проблема. Мак стал сладкоежкой задолго до того, как ему попался наш шоколад. Я должен был бы сообразить, что ему нельзя доверять. Ну все равно как парень, который положил руку перед гремучей змеей и не ожидает укуса. Только дурак может так делать.

В армии все тренировались одинаково. Мы шли в бой с одинаковым снаряжением. Когда дела становились плохи, некоторые впадали в панику, бежали и попадали под трибунал. Почему? Потому что люди все разные. Я был готов перенести любые испытания. Когда парень вырастает изнеженным, он проходит через те же тренировки, но в настоящем деле ломается. Он не готов к трудностям в жизни.

Важно быть готовым к трудностям в жизни.

Нынешние дети играют в видеоигры. Я предпочитал настоящие игры. Это поколение, может быть, и готово управлять автоматическим оборудованием и летать на самолетах с помощью компьютеров, но готовы ли они встретить лицом к лицу контратаку? Стабильны ли они эмоционально? Достаточно ли они закалены, чтобы встретиться с трудностями? Могут ли они защитить себя и не расклеиться?

Мак хорошо выполнял свою работу, потому что у него было много практики, но многого ожидать от него, как от человека, не стоило. Я до сих пор не понимаю, о чем он думал, когда ел шоколад, зная, что на следующее утро мы проснемся и увидим, что его нет. Я только знаю, что сам бы никогда так не сделал.

На второе утро небо было закрыто облаками, так что найти нас стало труднее. Мы ждали, мало разговаривая. По крайней мере, Фил выглядел не хуже, чем вчера. Я думал, как далеко мы уплыли. Около полудня я услышал знакомый звук моторов Пратта и Уитни над головой. Я схватил сигнальный пистолет, когда увидел нос В-24, проглядывающий сквозь облака. Он был так низко, что я узнал его – самолет был из нашей эскадрильи. Я хотел пустить ракету прямо в пилота, но испугался, что поврежу самолету. Вместо этого я прицелился так, что пулеметчики нижней части и хвостовой пулеметчик обязательно должны были увидеть сигнал, и выстрелил. Бомбардировщик развернулся на девяносто градусов и я закричал:

- Он нас увидел!

Даже Фил улыбнулся.

Но он нас не увидел. Поначалу я подумал: «Чертовы вонючки, да их нет на местах!» Но надо сказать, для тех, кто летит низко, на тысяче футов, наш плот выглядит как точка, затерянная среди белых барашков волн. Облака затянули разрыв, и самолет исчез в отдалении. Я решил, что они снова прилетят на следующий день. А сегодня мы остались одни.

Ну, не совсем одни. Приплыла парочка акул. Они постоянно тыкались в плот носами, проверяя его прочность, надеясь – как делают только акулы – что материал достаточно тонкий и скоро поддастся их неусыпному голоду и ждущим челюстям. Мы тоже были голодны, но нам не стоило об этом думать. Лучше было поспать. Мак и я начерпали воды в плоты, и еще раз мы съежились на дне плота, коротая ночь.

Годы спустя я узнал от члена экипажа нашего брата-близнеца В-24, что о нашей пропаже официально объявили следующим утром в 4:30. На рассвете вылетел самолет на наши поиски, он летал каждый день целую неделю, пока не отправился на Оаху для ремонта. После этого нас сочли мертвыми.

На третий день мы услышали еще один самолет. Я заметил В-25, летящий на север, точку в небе на высоте десяти тысяч футов. Мы выстрелили ракеты, рассыпали краску в море и вознесли молитвы. В-25 не свернул со своего пути.

Мы находились в весьма бедственном положении, но нас подстерегала новая опасность. По курсу этого В-25 я понял, что мы дрейфуем на запад, за пределы обычных путей самолетов между островами. Это означало, что если не случится чуда, то мы лишимся не только шоколада, но и шансов на быстрое спасение, а может быть, и на спасение вообще.

Фил с раной на голове и Мак в своем подавленном состоянии зависели от меня. Я должен был собрать все свои силы, использовать все свои навыки, потому что я даже не мог предположить, сколько мы продержимся без еды и с малым количеством воды. Мы были пойманы в ловушку океаном, и теперь единственным средством выжить было приспособиться к этой ситуации. Я знал, что обычно ветры дуют здесь с востока и они несут нас к Маршалловым или Гилбертовым островам. Но острова эти были в паре тысяч миль отсюда, во многих, многих днях пути.

На мгновение меня охватил страх: море могло поглотить нас без всякого следа. Но вместо того, чтобы сдаться и прийти в отчаяние, я пообещал себе: что бы ни случилось, я не буду думать о смерти, а буду думать только о жизни. Несмотря на наше положение, я так был рад оказаться живым, что чувствовал себя почти счастливым. Может, сейчас это странно звучит, но тогда – нет.




Здесь не сказано, но у Хилленбранд отмечено (без фамилии), что на поврежденный «Зеленый Шершень» их всех отправил тот же Лунд, который пытался отправить выполнять задание на трех моторах (в прошлой главе). Вот же человек! Интересно, потом хоть какие-то угрызения совести были, что людей угробил?

Тех, кого искали Луи сотоварищи, так и не нашли. Только обломки самолета. Очевидно, все погибли.

Тут ясно написано, почему самолет упал. Плохое состояние самолета плюс ошибки людей – пилотов, инженера… Получается, что инженер по ошибке выключил работающий мотор! И потому упали…

В фильме крушение и падение снято неточно. Во-первых, Фил сидит слева, на обычном месте, а не справа. Там бы он погиб. Во-вторых, нет ни дыма, ни огня на поверхности, чистое море. В-третьих, Луи зачем-то плывет и тащит за собой плоты, когда проще было взобраться на плот и идти на веслах (как он и сделал в реальности). В-четвертых, голову Филу перевязывает Мак, а не Луи, как было на самом деле. Тогда как Мак сразу впал в панику и явно не был способен о ком-то заботиться. И зачем все эти изменения были сделаны, совсем неясно…

Железное все-таки самообладание у Луи было, аж завидно. Не впал в панику, сам выплыл, плоты поймал, обо всем и всех позаботился… И правда, Филу явно повезло, что выплыл именно Луи, не факт, что остальные смогли бы сделать то же и все бы не утонули и не стали акульим обедом в первый же день.

И удержался от того, чтобы Маку набить морду за (назовем вещи своими именами) крысятничество. Еще и побеспокоился, что с ним будет от шести плиток разом :) Вот если по-настоящему добрый человек, то добрый :) Хотя они, конечно, надеялись, что их быстро подберут. И если бы не облака на второй день, так бы, наверное, и случилось…
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • (no subject)

    Люди не перестают меня удивлять своими странностями. Вот та самая пресловутая Женевская конвенция, которую так любят поминать в спорах о ВМВ и…

  • (no subject)

    В прошлые выходные я сходила в кино на распиливание пилой и взрыв головы. Теперь у меня в планах на выходные: а)война и нацистский концлагерь; б)…

  • (no subject)

    Посмотрела один фильм на тему ВМВ и, честно говорю, получила большое потрясение, много мыслей на подумать и все такое. Что интересно – фильм…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments