Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Часть 1

Глава 4


На молитве к богу и на одном крыле*


Вскоре я перешел в Службу доставки Локхида. Мне тогда выдали красивую форму. Но все это было временным занятием. Я знал, что когда весь мир воюет, то и Америка скоро вступит в войну. Во время обеда я видел, как с аэродрома компании взлетал один Р-38 за другим. Я представлял, как восхитительно лететь там самому, и потому записался в военно-воздушные силы.
*В русском классическом переводе «На честном слове и на одном крыле», но точнее перевести именно так, а учитывая взгляды тех времен и историю создания песни, это достаточно важное отличие (прим. перев.)

Первая моя тренировка состоялась 19 марта 1941 года, в Колледже аэронавтики Хэнкок, в Санта-Марии, к югу от Сан-Луис-Обиспо, Калифорния. Они назвали аэродром по имени капитана Дж. Алана Хэнкока, крупного нефтепромышленника, который построил Библиотеку биологии и океанографии Хэнкока в ЮКУ. Он также создал Парк Хэнкок в Лос-Анджелесе, в знаменитом районе Средний Уилшир, на части той земли, что оставил ему отец, майор Генри Хэнкок.

Я поехал на север еще с парой парней. Армейцы сняли меня в спортивной форме, когда я принял стойку на старте на самолетном крыле. Из-за моей известности спортсмена я был полезен им для рекламы, и я всегда был рад помочь. Через несколько недель тренировок на земле они наконец отправили меня внутрь учебного самолета. Это был шок. Я летал в Нью-Йорк на гражданских рейсах, но в таком маленьком самолете все было иначе.

Некоторым людям это нравится. Мне не понравилось. Сначала я потерял ориентацию в пространстве, меня крутило и вертело, но когда они стали делать «петли», это меня просто добило.

На земле мне было куда лучше. На выходных мы могли уходить, и большинство отправлялось в город и напивалось. Это было прекрасно, пока ты не возвращался пьяным. Тогда охранники волокли тебя в лазарет, и там врач, хочешь-не хочешь, вкалывал тебе 15-процентный раствор «Аргирола»* прямо в член. От этого лекарства все горело, ты стонал и не спал всю ночь. Ну, они говорили, что это для твоего же блага. ВВС не желали, чтобы кто-то подхватил от девчонок в городе что-то венерическое. Я слышал, как многие протестовали: - «Да ну, я ни с кем там не спал!» Но кто же поверит пьяному?
* «Аргирол» - слабый антисептик, в начале ХХ века широко применялся против венерических заболеваний, в частности, гонореи (прим. перев.)

Я не то чтобы часто так делал, но однажды вечером шел по изрядно кривой линии и знал, что они захотят вколоть мне свой «Аргирол». Потому я перемахнул через забор и избежал укола. В следующий раз, однако, меня поймали на этом заборе и запретили в течении двух недель покидать базу.

В первые выходные капитан Хэнкок посадил свою локхидовскую «Полярную Звезду» на нашем аэродроме. Хэнкок и я дружили в ЮКУ, потому что мне нравилось слушать его игру на виолончели на концертах, а он планировал сыграть и на базе. Все военные должны были присутствовать на концерте, а для кадетов это было добровольным. И из всех кадетов пришел я один, так что это сдружило нас еще больше.

Потом Хэнкок сказал:

- Луи, я лечу на Лонг-бич. Ты можешь полететь со мной и навестить родителей в Торрансе, а я доставлю тебя обратно в школу в воскресенье.

Я ответил, что высоко ценю его предложение, но вынужден отказаться.

- На воротах висит объявление: «Этим кадетам запрещено проходить через ворота». И там мое имя.

- Мы не собираемся проходить через ворота, - со смехом сказал он. – Мы собираемся их перелететь.

Я провел два запрещенных выходных у родителей и никто не поступил бы умнее.

Я выпустился из летной школы, поехал домой и снял квартиру в Голливуде еще с двумя парнями, которых тоже пока отправили восвояси. Официально мы все еще были кадетами, ожидающими бумаг об окончании школы, но делать нам было нечего, разве что ходить на пляж, в кино и на спортивные состязания.

Когда прибыли бумаги, я отправился обратно в Торранс – я снова был гражданским лицом, но пригодным для воинской службы.

Приказ о том, что мне надо пройти медосмотр, пришел, когда я работал на съемках статистом. Мне платили семь долларов в день, а те статисты, которые снимались во всем фильме, получали еще двадцать четыре доллара премии. Я не намеревался избегать службы своей стране, но деньги мне бы не помешали. Я слышал, что во время Первой Мировой войны люди, желающие отложить или вообще избегнуть воинской службы, держали под мышками толстые ломти табака, чтобы поднять температуру. Или совали сигары себе в анус*. На медосмотре они выглядели ослабевшими и больными. Мне не хотелось заходить так далеко, так что я просто наелся конфет, чтобы поднять уровень сахара в крови. Я не был уверен, что это сработает, но когда они сделали анализ мочи и заявили, что я могу пока отправляться домой, я был счастлив. Съемки закончились, я получил свою премию, снова отправился на медосмотр и на этот раз был признан годным.
*Потому что американские врачи часто меряют температуру в анусе (считается, что это более точное измерение, чем подмышками) (прим. перев.).

Я вступил в армию 29 сентября 1941 года и отправился в лагерь Робертс возле Пасо-Роблс, Калифорния, для обучения. Армейское начальство сочло, что у меня есть полезные навыки, так что меня сделали капралом, который отвечал за физическую подготовку. Я также стал посещать занятия для сержантского состава и вышел оттуда с высокими отметками.

Я был в лагере Робертс – точнее, в отпуске на выходных – когда Япония разбомбила Перл-Харбор. Я с приятелем смотрел фильм в кинотеатре, когда его остановили, и администратор сделал объявление:

- Все военные должны немедленно вернуться на свои базы. Япония напала на Перл-Харбор.

По дороге из кино я встретил приятеля с местной базы ВВС. Я не торопился вернуться в лагерь Робертс и он сказал:

- Ты мог бы помочь нам на базе.

Я прошел курсы стрельбы из винтовки, а у них был полный оружейный склад винтовок, из которых никто не знал, как стрелять, потому что этих летающих парней никогда не учили стрельбе. Мой командир разрешил мне это, и я провел целый день с летчиками, механиками и прочими. Я учил их стрелять, рассказывал о видах винтовок, как их разбирать и собирать. Когда я закончил, меня отвезли в лагерь Робертс.

***

Я показал себя хорошо на обучении, и начальство решило послать меня в Офицерскую школу в Форте Беннинг, Джорджия. Но потом пришел другой приказ, результат моей необдуманной подписи под одной бумагой после выпуска из Колледжа Хэнкок. Теперь мне было предписано отправиться в школу бомбардиров на аэродроме Эллингтон в Хьюстоне. Я встретился с начальником лагеря Робертс, генералом, и сказал ему, что хочу остаться в пехоте. Он сказал, что постарается помочь, но ничего не смог сделать.

В Эллингтоне я нашел еще одного парня, который тоже не хотел здесь оставаться. Мы оба подали прошения о переводе. Тем временем я продолжал занятия и занимался «общественной работой» для ВВС: журналисты сняли меня бегущим по взлетной полосе за бомбардировщиком, я выступал на радио, рассказывая про случай с нацистским флагом. Конечно, ВВС никак не хотели терять такого полезного для рекламы человека, поэтому мое прошение о переводе никто и не собирался удовлетворять. Я продолжал спрашивать: - «А что с моим переводом? Говорили, что он отправлен на прошлой неделе…»

На самом деле, я просто ненавидел ВВС, пока однажды, гуляя c двумя кадетами по улице, не увидел большой белый кадиллак с откидным верхом с двумя прелестными молодыми девушками. Мы были только кадетами – но на нас были «крылья» - а они искали мужчин с «крыльями».

- Хотите на цветочную вечеринку? – спросили они.

Мы прыгнули в машину. На вечеринке было много еды и напитков, все бесплатно, а танцы с прекрасными техасскими девушками выступали в качестве бонуса. После еще нескольких таких вечеринок я решил, что быть летчиком, в конце концов, не так плохо. Потом меня избрали капитаном кадетов и я поступил в отряд, играющий на барабанах и горнах. Мы выступали на стадионе перед важными военными шишками и официальными лицами из Вашингтона, чтобы почтить память погибших в Перл-Харборе.

Потом я отправился в Офицерскую школу для бомбардиров в Мидленде, Техас. Обучение было очень тяжелое, оно включало в себя математику и физику; мы должны были быть уверены, что бомбы упадут, куда надо. Экзамены были трудные. Я зарылся в книги по самую макушку и сдал их.

Но мы не забывали и о развлечениях. Перед практикой по ночному бомбометанию мой пилот, сержант, спросил, могу ли я кинуть бомбы побыстрее, чтобы он успел на свидание со своей девушкой.

- А где вы собрались встретиться? – спросил я.

- Не на земле, - ответил он. – Я обещал пролететь над одним кинотеатром, когда в девять закончится фильм, а она обещала помахать нам.

Мы взлетели вместе с еще несколькими самолетами АТ-11. Сержант первым подлетел к цели и я сбросил бомбы в такой спешке, что мои оценки оказались куда ниже среднего.

Тогда он развернулся и помчался в Мидленд. Сержант на бреющем полете прошел над Мейн-стрит, едва не задевая провода. Я посмотрел вниз, на кинотеатр, и увидел выходящих оттуда людей – они в изумлении смотрели вверх, на наш необычно низкий полет. На четвертом заходе сержант заорал:

- Ну что, видишь девушку, машущую шарфом?

- Да, - крикнул я. – Она посреди улицы, и там еще толпа народу, удивляются, что за чертовщину мы творим!

Он еще два раза прошелся на низкой высоте, покачал крыльями, поревел моторами, помигал посадочными огнями. Его девушка махала шарфом. Довольный, сержант направился обратно на мидлендский аэродром. До нашего прибытия напуганные горожане и полиция начали трезвонить на базу, говоря о неопознанном самолете над городом.

Некоторые даже решили, что это враг вторгнулся в Мидленд.

Не то чтобы они были совсем сумасшедшими. Всего несколько месяцев назад, около 7 вечера 23 февраля 1942 года, когда люди слушали «беседу у камелька» президента Рузвельта*, японская подводная лодка всплыла в двенадцати милях от Санта-Барбары, Калифорния, возле нефтяной вышки на Элвуд-бич. Одна газета описала это так: «Они сделали по берегу шестнадцать артиллерийских выстрелов и [жители] услышали необычные взрывы… но огонь [японцев] был очень неточным». В Токио этот рейд назвали «великим успехом», хотя на самом деле они нанесли ущерба едва на пятьсот долларов. Тем не менее, нашу землю атаковали впервые с Войны 1812 года – и в последний раз до 11 сентября 2001 года, когда террористы атаковали Нью-Йорк и Вашингтон, округ Колумбия.
*Ряд радиопередач, в которых Рузвельт в доступной, понятной простым людям форме, объяснял свои действия во внутренней и внешней политике (прим. перев.)

Офицер-командир выстроил все команды на аэродроме Мидленда, чтобы немедленно разобраться с инцидентом и доложить в штаб.

- Окей, - зарычал он. – Кто из вас тот проклятый идиот, который напугал до смерти добрых горожан Мидленда?

Зная, что ни один летчик из другой команды понятия не имел об изменении курса нашего полета, сержант держал рот на замке. Молчал и я. Офицер был в ярости, но поскольку никто не взял на себя ответственность за глупую выходку, он заключил, что это был самолет с другой базы.

Миссия была завершена и мы это отпраздновали.

13 августа 1942 я выпустился, в списке пятнадцати первых учеников класса. 25 октября ВВС послали меня на аэродром Хикем, на Оаху – его тоже бомбили во время атаки на Перл-Харбор – в качестве второго лейтенанта, бомбардира на бомбардировщике В-24, сорок вторая эскадрилья, одиннадцатая бомбардировочная группа, седьмое соединение ВВС. Одиннадцатая группа совершила более шести тысяч вылетов, чтобы отомстить за поражение в Перл-Харборе.

Я также ездил на военную базу Кахуку, на северном побережья Оаху. Там я продолжал свое обучение, немного научился гавайскому и летал на учебные вылеты на восемь тысяч футов, чтобы выпустить бомбы с пределом ошибки пятьдесят футов. Фактически, надо было попасть в яблочко. Моей наградой была квалификация мастера-бомбардира и знание, что, по словам генерал-майора Юджина Эйбенкса: «Самые большие в мире самолеты-бомбардировщики переносят его [бомбардира] через любое препятствие прямо в битву, и за тридцать секунд над целью он должен оправдать величайшее доверие, которое когда-либо возлагалось на одного солдата в строю».

Я летал на В-24 «Либерейтор»*. Вот его характеристики:
* «Освободитель» (прим. перев.).

Общий вес: 56 000 фунтов (около 25400 кг)

Тип: тяжелый бомбардировщик

Команда: от 8 до 10

Вооружение: 10 пулеметов 50 калибра и до 12800 фунтов (5806 кг) бомб

Длина: 66 футов 4 дюйма (20,2 метра)

Высота: 17 футов 11 дюймов (5,46 метра)

Размах крыльев: 110 футов (33,53 метра)

Количество моторов: 4

Силовая установка: Пратт и Уитни Р-1830

Лошадиных сил: 1200 каждый мотор

Дальность полета: 3200 миль (5152 км)

Средняя скорость: 175 миль/час (281 км/час)

Максимальная скорость: 303 миль/час (487 км/час)

Высота подъема: 28000 футов (8534 метра)

Мое боевое крещение состоялось ночью в Сочельник, в 1942 году. За два дня до того мы заполнили баки нашего В-24 до краев, что означало долгий полет, но никто не знал, куда. Они только сказали, что одежды надо взять на три дня. У меня был простой однодолларовый бомбовый прицел с низкой точностью вместо дорогой модели «Норден». В 10 часов утра двадцать шесть самолетов вылетели с Кахуку. Через пять минут мы вскрыли секретные приказы. Нам было велено сначала лететь на остров Мидуэй, 1300 миль к северу от Гонолулу. Лететь туда надо было восемь часов. Когда мы приземлились, каждый экипаж получил по ящику холодного пива «Будвайзер». Тамошние моряки, кажется, точно знали, куда мы направляемся дальше. Один парень сказал, что ждал нас несколько недель. А все, чего ждал я, это душ и побыстрее, даже если это будет просто подогретая морская вода. Душ я получил.

После этого времени на любование видами почти не осталось, но мы не были слишком разочарованы, потому что единственное, что было интересного на Мидуэе, это альбатросы, которых еще называют птицы-тупицы. С густым белым оперением, которое на крыльях становится коричневым, они летят в потоке ветра, иногда развивая скорость не меньше самолета. Если они приземляются слишком низко или высоко, то могут запутаться в кустах или ветках деревьев. Иногда они врезаются в столбы и провода, не увидев их во время полета. Точно, как самолеты. Вот поэтому С-47 «Скайтрейн», военную версию грузового самолета ДС-3, прозвали «Птица-тупица».

На встрече мы узнали о конечной цели нашей миссии: мы летели бомбить остров Уэйк, в первый раз с тех пор, как он был оккупирован Японией год назад.

Я был доволен, хотя и обнаружил, что эта миссия напоминает марафон. С дистанцией в весь Тихий океан. В Европе, в большинстве случаев, пилоты летят на несколько сотен миль, чтобы сбросить бомбы; некоторые самолеты делают два-три вылета в день, загружаясь между ними. Мы должны были лететь до Уэйка пять тысяч миль, в одну сторону. Загруженные полностью мы могли лететь три тысячи миль без дозаправки; чтобы добраться до Уэйка, мы загрузили только шесть пятисотфунтовых бомб, половину обычного груза, а остальные бомбовые отсеки заполнили баками с топливом. В тот день техники также прикрутили к низу наших крыльев черные лампы – ранняя маскировочная технология – так что нас нельзя было разглядеть в темноте.

После встречи в 14:00 на следующий день мы пристально изучили карты и свои цели. Через два часа мы вылетели, самолеты освободили от всего лишнего груза, отправляясь на Уэйк, путь занял еще восемь часов. Такую долгую дорогу стоило проделать, чтобы преподнести сюрприз. Мало беспокоясь об опасности – лишь иногда проходящие суда обстреливали Уэйк – японцы чувствовали себя защищенными и благодушествовали. Они совсем не ожидали бомбардировщиков.

Хотя у В-24 были необходимая скорость и дальность полета, многими он был не так любим как более ранний В-17, хороший самолет, красивая птица с прелестным профилем. Но самолет не может летать боком, а В-24 был настоящей рабочей лошадкой, которая выиграла войну. Соединенная «Эйкрафт» и другие компании произвели 19600 таких самолетов, рекордное число. До того, как был создан В-29, ни один бомбардировщик не мог превзойти В-24 по скорости, дальности полета и количеству бомб.

Каждая команда давала самолету имя и писала его на носу, присовокупляя рисунок. Мы окрестили наш В-24 «Суперменом» и нарисовали на фюзеляже Стального Человека.

Наш пилот, второй лейтенант Рассел Филлипс, был низкорослым, легким на ногу уроженцем Индианы, человеком, не тратящим слов попусту. Мы называли его Фил. Он повел наш самолет от Мидуэя к Уэйку на высоте десять тысяч футов с включенными огнями, пока мы не оказались в 150 милях от цели. Головные самолеты должны были сбросить бомбы сразу после полуночи.

В 00:05 я увидел, что бомбардировщик полковника Матени сбросил бомбы. Я открыл бомболюк. Перистые облака скрывали Уэйк, так что мы снизились с восьми до четырех тысяч футов и выстроились в линию. Поскольку мы практиковали бомбометание с пикирования, у меня был переносной прицел и несколько секунд, чтобы синхронизовать и откалибровать мои инструменты, пока зенитные и 7,7-миллиметровые зажигательные снаряды, будто огненные птицы, взлетали под нашим правым крылом.

Никто не ожидает от тяжелого четырехмоторного бомбардировщика пикирования, но у нас было крыло Дэвиса, которое позволяло самолету действовать как истребителю. На самом деле, В-24 были почти что бомбардировщиками-истребителями. Фактически, генерал Хэп Арнольд сделал нашу группу экспериментальной. В Кахуку мы тренировались запускать торпеды: сбрасывали их прямо над водой. К сожалению, мы столкнулись с трудностями: они отскакивали от воды и попадали прямо в самолет. Слава богу, это случалось только с учебными торпедами. В конце концов генерал Арнольд решился, что подобное бомбометание – плохая идея для такого тяжелого самолета.

Мы выровняли самолет перед бомбежкой. Я увидел красный свет на хвосте «Зеро», поднявшегося с южной оконечности острова. Я нацелился на этот свет сквозь тонкий слой облаков и сбросил одну бомбу на взлетно-посадочную полосу с юга на север, с которой поднялся этот самолет. Я промахнулся, но оставил большую яму. Через две секунды я сбросил остальные бомбы на ангары и самолеты, стоящие у взлетно-посадочной полосы с запада на восток. Тогда мы круто повернули налево под обстрелом и смотрели на фейерверк, пока Митчелл, наш штурман, не выкрикнул координаты, и мы отправились домой. Несмотря на все японские выстрелы, ни один самолет не был сбит. Я посмотрел назад, на взрывающиеся повсюду бомбы – яркое красное пламя, прямо как фейерверк – и на весь остров в огне.

Мы разбомбили Уэйк в пух и прах и оставили японцев строить догадки. Наши пикирующие бомбардировщики заставили их предположить, что налет был произведен с авианосца. Мы сделали только одну ошибку: сначала использовали бензин из баков под крыльями. Когда мы поднимались из пике, баки в бомбоносителях были еще полны и центробежная сила сдвинула их на дюйм или два, из-за чего люки немного заклинило. Из-за этого мы летели медленнее и затратили больше драгоценного топлива, не говоря уже о сквозняке.

Погода испортилась и видимость ухудшилась, но все двадцать шесть самолетов вернулись на Мидуэй. Мы приземлились около 8 утра. Моряки приветствовали каждый экипаж квартой виски. В 14:00 мы собрались и выслушали радиограмму адмирала Нимица: «Поздравляю с хорошо сделанной работой». Он знал, о чем говорил; две подлодки скрытно наблюдали за атакой на Уэйк. Ночью закатили большую вечеринку, а на следующее утро мы отправились на Гавайи. Когда мы прибыли на Кахуку, никто нас даже не приветствовал, потому что рейд был засекречен. Но это было неважно. Мне хотелось только принять душ из пресной воды и попасть на рождественскую вечеринку в клубе офицеров северного берега.

1 января 1943 года моя группа получила от адмирала Нимица Воздушную медаль за рейд на Уэйк. После этого я отправился на вечеринку с первым лейтенантом Николсом, пилотом, и вторым лейтенантом Кэрринджером, бомбардиром. Единственной нашей проблемой оказалась дорога в сорок миль от Гонолулу до Кахуку. К 4:30 утра, когда мы вернулись, базу затопил ливень и, конечно, мы тоже немного промокли.

После Уэйка один из репортеров спросил, не боялся ли я. Думаю, мой ответ его удивил – да что там, он удивил и меня самого.

- Нет, - сказал я. – Я больше боялся гонки с Каннингемом и Фенске.

Ну, это не так уж удивительно. Японцы не попали в нас и не преследовали. Я также сказал:

- Но я никогда так не волновался, как когда увидел, что мои бомбы попали в цель.

Мои слова не очень понравились начальству, так что с тех пор я держал свое хвастовство при себе и молился, чтобы удача меня не покинула во время бесчисленных разведывательных, поисковых и боевых миссий на Маршалловых и Гилбертовых островах, при плохой или хорошей погоде.

Меня называли «Счастливчик Луи» в Штатах, а теперь мои армейские приятели называли меня так же. Молча стоя на одних похоронах за другими, я думал, что, быть может, меня кто-то заговорил от смерти, хотя я не мог понять, почему. Наружно я держался с дьявольским хладнокровием, но про себя не мог перестать думать о том, сколько еще продлится моя удача и я буду возвращаться целым и невредимым.

Многим это не удавалось и не всегда это были боевые потери. У В-24 были кое-какие конструкторские недостатки, например, течи в шлангах с горючим, которые перекачивали бензин из одного бака в другой, чтобы самолет держался ровно. По какой-то причине эти шланги и насосы были отвратительного качества. Также, хотя баки с топливом были самозатягивающиеся, крылья часто заполнялись парами, которые пропитывали весь самолет. Я всегда ощущал запах бензина, когда парни вокруг курили.

Искра при зажигании в электромоторе могла привести к взрыву. Это случилось с одним бомбардиром, которого я знал. Его самолет взорвался на пяти тысячах футов. К счастью, он стоял прямо у бомболюка; люк до сих пор был открыт и его выбросило наружу. Он приземлился на парашюте на землю и единственный выжил.

Неудивительно, что В-24 кое-кто называл «летающие гробы».

После этот бомбардир отказывался вылетать на боевые задания. Он жаловался на боль в спине. Врачи не нашли причину болей, но как можно знать, врал он или нет? Когда мы разговаривали, я понял, что он использовал эти боли только как предлог, чтобы уйти со службы. В конце концов они отослали его домой, потому что он продолжал жаловаться.

В другой раз заболел бомбардир из другой эскадрильи и меня позвали на замену. У меня было что-то вроде гриппа и я сказал: - «Не могу. Я в постели». Третий парень отправился в вылет и этот самолет врезался в горы.

Я записал этот и другие несчастные случаи в мой военный дневник:

«8 января 1943, 8:05 утра отчет о прошедших операциях. Получили рапорт, что самолет Мознетта упал сразу после взлета с Баркинг-Сендз на острове Кауи. Мы лишь несколько недель назад летали вместе на поисковую миссию – он впервые был первым пилотом. В этот раз первым пилотом был майор Коксвелл. Л-т Франклин, второй пилот. Л-т Сеймур, штурман. Л-т Кэрринджер, бомбардир. Капитан Хойт, инженер. Самолет упал в море после взлета. По слухам топливо состояло из керосина и обычного 100-октанового бензина. Затонувший самолет нашли в 20 ярдах от берега, когда мы практиковались в метании бомб с 15000 футов в тех местах. Весь экипаж погиб. Они летели в пробный рейд в Перл-Харбор, на 25000 футов. В то время стемнело и два других самолета – самолет л-та Николса и самолет л-та Сколара, на котором летел и капитан Лунд – не увидели крушение. Потери: 6 офицеров и 5 рядовых.

9 января 1943. Подъем в 5:00. Встреча в 6:30. Отправились в поисковую миссию в 7:00. Отвратительная погода все 700 миль туда и обратно. Ничего не нашли. Крушение майора Коксвелла довело число потерянных самолетов до девяти. Погибшие: 53; 27 офицеров и 26 рядовых.

Причины крушения самолетов

1.остановка 4 моторов; вынужденная посадка, штурман, бомбардир
2. упал, перелет из Фриско на Оаху, 10
3. загорелся мотор, вынужденная посадка на Кахуку, 424-й, 4
4. врезался в гору при густом тумане, взлетели 372-й, 9
5. взорвался в воздухе, 371-й, сталь прорвалась, 7
6. Моколея, в канаву, развалился на части, 0
7. 10 в крыльях и бомбоотсеках. Кончилось топливо в двух часах лета от Мидуэя, сели на корабль с палубой для самолетов у острова Уэйк, поражены АА огнем.
8. упал в море при посадке – керосин; Коксвелл, Хойт, Мознет, Кэрринджер, Сеймур.
9. не вышли шасси, 2».


Потом мы узнали подробности. Лишенный связи с вышкой, майор Коксвелл правил по ветру, но потерпел крушение через двести или триста ярдов после поворота. Несколько членов экипажа выбрались из самолета, но когда они попытались плыть, акулы и барракуды буквально разорвали их на части. Два других самолета, у которых тоже не было связи с вышкой, едва дотянули до берега. Мы нашли на берегу порченный водой чек на 400 долларов, подписанный Мознетом.

Я знал, что однажды и наш экипаж может упасть в океан. Наша эскадрилья потеряла так много самолетов, что не учитывать эту возможность было просто глупо. Много раз я бывал на волосок от смерти.

Когда бомбардиры, которые должны были лететь, не явились, я попросился добровольцем на их место. Не из какой-то особой храбрости, после каждых трех вылетов у нас был свободный день, а мне хотелось иметь побольше свободного времени. Оба раза бомбардир приходил в последнюю минуту, и я оставался на базе, жестоко разочарованный, пока не узнал о том, что оба самолета потерпели крушение. Один, с полной бомбовой загрузкой, врезался в гору посередине горного хребта Оаху и взорвался. Второй упал в море.

Я видел, как самолеты терпели крушение при взлете и посадке. Люди приходили на обед и не появлялись на следующем, и мы даже их тел не находили. Иногда, когда составлялись смешанные экипажи – люди из разных команд соединялись в одну после всякого рода потерь – и отправлялись на поисковые вылеты, плохое знакомство друг с другом приводило к катастрофам.

Однажды, через тридцать минут после нашего вылета на «Супермене», Фил закричал:

- Эй, Замп, иди-ка сюда! Мотор заглох. Мы не можем завести его, а Дуглас не может найти проблему. Снова гремлины за работой. Как ты думаешь, что делать?

Гремлины – вымышленные, похожие на эльфов существа, которые, по общему мнению, доставляют неприятности экипажам боевых самолетов. Чаще всего они ассоциировались с разными техническими проблемами, как сейчас говорят о компьютерных «багах» - «жучках».

Фил спрашивал у меня, потому что я, как казалось, всегда знал, что делать. Прежде всего он думал о Лунде, офицере по оперативным вопросам, который очень любил распекать пилотов за, как ему казалось, неверные решения. Чтобы облегчить Филу решение, я сказал:

- Возвращаемся в Кахуку.

Мы знали, что у других летчиков тоже отказывали моторы, но им некуда было возвращаться, потому что они уже летели с задания. А мы только вылетели туда.

Фил сказал:

- Лунд надерет нам задницы.

Лунд был изрядным сукиным сыном, но я умел с ним разговаривать.

- Возвращайся, - повторил я. – Я утихомирю Лунда.

Ну и конечно, Лунд увидел из своего офиса, как мы приземлились. Он прыгнул в свой джип и выехал прямо на взлетную полосу.

- Какого черта вы вернулись, парни? – завопил он.

Я ответил:

- У нас мотор заглох.

- А другие заканчивают задания без одного мотора, - настаивал он.

- Окей, Лунд, - сказал я, - мы полетим на трех моторах и завершим задание на трех моторах – если вы полетите с нами.

Это заставило его присмиреть.

- Ну хорошо, сейчас посмотрим, - сказал он. – Так, так… Окей, можете взять самолет номер девять.

Я отвечал без особого страха, потому что, эй, что он мог сделать? Шла война. Они нуждались в нас. Что им оставалось – запереть меня в тюрьму? Отослать домой? Это здорово – отослать домой! Бомбардировщики взрывались, летчики тонули в море. Война – это нечто ужасное. Отослать домой…

Когда мы не были в полетах, я посещал занятия и учился. Помню одну лекцию по оказанию первой помощи при пулевых ранениях и прекращению кровотечения. В другой говорилось об атаках и защите от самолетов Зеро. Я прослушал курс занятий по метеорологии, улучшил свои навыки обращения с инструментами и компасом. Нас учили действовать при воздушных налетах и химических атаках. Я тренировался в стрельбе по меньшей мере раз в неделю. Чем лучше я стрелял, тем больше у меня было шансов подстрелить из пулемета Зеро. Я также учился управлять самолетом, потому что Фила представили к получению звания первого лейтенанта и он иногда пускал меня к управлению «Суперменом», чтобы у меня была квалификация третьего пилота.

С другой стороны, я проводил свободное время занимаясь, играя в теннис, просматривая фильмы в кинотеатре базы и в Гонолулу, зависая в офицерском клубе, читая каждый выпуск «Загадки Эллери Куина», попадающий мне в руки, делая покупки, которые позволяла моя чековая книжка, слушая музыку по радио, веселясь с друзьями и на вечеринках, флиртуя с медсестрами, дружа со всеми на островах и сочиняя письма домой. Я очень скучал по семье. К счастью, у меня не осталось дома жены или невесты, так что у меня не было особой тоски по кому-либо, и я мог жить, по возможности развлекаясь.

Я также поддерживал форму и бегал по пляжу Кахуку. Когда плеврит прошел, я чувствовал себя хорошо, как никогда. На взлетной полосе и на соревнованиях в Гонолулу я легко пробежал милю за 4:12. Если бы я потерял фунтов десять, то бегал бы еще быстрее. Фактически, я показал такие хорошие результаты на Гавайях, что меня пригласили бежать в Нью-Йорке против Гандера Хаага, европейского бегуна на милю. Однако генерал Хэп Арнольд не дал мне разрешения. Он объяснил это тем, что я нахожусь в специализированном подразделении. Поскольку наши задания бывали и экспериментальными, и секретными, я не должен был покидать острова.
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • Перевод из "Природы Средиземья"

    Смерть Этот машинописный текст занимает пять оборотных страниц экзаменационных работ кандидатов из Университетского колледжа Корк, Ирландия, где…

  • (no subject)

    На холиварке встретила удивительное: "Увы, натренировать высотную выносливость толком нельзя, поэтому умные люди, забираясь на высоту, делают это с…

  • (no subject)

    Прочитала про Гитлера и Габсбургов, весьма интересно. Не подозревала, что у них были такие запутанные взаимоотношения... Детей эрцгерцога…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments