Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:
Глава 3


Мирового уровня


Олимпийская деревня поразила меня. Она была окружена забором со всех сторон, и дикие животные бродили там на воле. У финнов была особая баня, где я сидел в сауне и бил себя веником из эвкалиптовых веток, а потом прыгал с пристани в озеро с лебедями. Немцы устроили домики как обычные гостиничные номера, разве что без ванн, потому что, как я прочитал в газетах, Гитлер очень боялся микробов. Ему совсем не нравилась мысль сидеть в собственной грязи без возможности ополоснуться и все мы, по его мнению, должны были следовать его примеру. В результате олимпийцам приходилось мыться под душем и использовать дизинфекционные средства от «Одоль».

Гитлер также заботился и о чистоте земли. Когда двое американских спортсменов бросили кожуру от бананов и огрызки яблок на землю, немцы тут же ринулись к ним и закопали мусор. Берлин был чистым, как больница. Никаких плевков на тротуарах. Никаких бумажек в водосточных канавах. На каждом углу у них стояли люди в белых куртках, которые подметали навоз за лошадьми, так что не было и мух. Германия, наверное, была чистейшим местом на земле. Конечно, я знаю, что Гитлер хотел показать всему миру большое шоу. У него были свои скрытые мотивы, и все это не служит ему извинением.

Столовая олимпийской деревни была выстроена в виде большого семиугольника в два или три этажа, каждая дверь вела в зал с кухней какой-нибудь страны. Я перепробовал их все, и это было глупо, потому что я набрал еще больше веса.

Хотя штурмовики – высокие блондины приятной наружности, по большей части – стояли везде и надзирали за порядком, атмосфера была легкой, даже праздничной. Когда кто-то говорил: - «Хайль, Гитлер!», мы делали то же, только говорили: - «Хайль, Адольф!» Они смеялись. Никто не выходил из себя.

В 1936 году мы думали, что Гитлер просто немного страшноватый клоун.

Я заселился и приготовился к церемонии открытия. 1 августа 1936 года, в субботу, спортсмены со всего мира выстроились на поле. Мы были одеты в белые брюки, пиджаки цвета морской волны и соломенные шляпы; у женщин были небольшие береты. Тысячи почтовых голубей выпустили в небо, и это было поистине грандиозно – они взлетели и кружили над стадионом – но потом стали давать салют из пушек, это напугало голубей, и несколько мгновений спустя наши соломенные шляпы и плечи были покрыты характерными пятнами. Я остался стоять все так же, улыбаясь, и думал не о себе, а о наших бедных девушках, у которых все это оказалось на волосах.

Чтобы подтвердить свою квалификацию на бег на 5000 метров, у меня был только один забег. Я оставался посередине до самого конца, потом ускорился и оказался в начале, и мне пришлось срезать путь. Это было нелегко, потому что я серьезно набрал вес.

В решающих соревнованиях мы бежали группами, каждая со своей скоростью. Я хотел со всей возможной быстротой перебраться ко внутреннему бордюру, я взял хороший старт, но лидеры – прекрасные финские спортсмены – быстро вырвались вперед. После первого круга я обнаружил, что их скорость для меня слишком велика, особенно учитывая мои лишние фунты. Финны бежали впереди, я остался со второй группой, отстав на пятьдесят ярдов. Третья группа бежала в тридцати ярдах позади.

К последнему кругу только я из всей нашей группы сохранил силы. Кренясь из стороны в сторону, тяжело дыша и потея, я вспоминал поучения брата: когда я почувствую себя совсем выдохшимся, самое время напрячься и рвануть вперед. «Разве минута боли не стоит целой жизни славы?» Я глубоко вздохнул и побежал так быстро, как мог. Мое время в последней четверти мили: невероятные 56 секунд. Не знаю, как я смог бежать так быстро, особенно в конце столь длинной гонки. Я финишировал с группой лидеров и пришел восьмым – и первым из американцев разорвал финишную ленту.

Я не был особо доволен всем забегом в целом, но утешал себя тем, что это только разогрев, прелюдия к Олимпийским играм 1940 года в Токио. И там, на моих соревнованиях – бегу на милю – я покажу всем, на что способен.

Я принял душ и присоединился к другим членам команды на трибунах. Мы сидели рядом с бетонной ложей Гитлера. Между нами и ним сидели офицеры, в том числе Геринг и Геббельс. Они не позволяли никому приблизиться к фюреру, но можно было дать одному из офицеров фотоаппарат, и он снимал вас с Гитлером. Я дал свой фотоаппарат Геббельсу. Он спросил, в каком виде спорта я выступаю.

- Бег на пять тысяч метров.

- А как вас зовут? – спросил он.

- Я ничего не выиграл, - сказал я, - так что неважно.

- Нет, Гитлер хочет знать имя каждого спортсмена.

- Окей. Моя фамилия Замперини, - я дал ему фотоаппарат, и он сделал снимок.

Вернувшись, Геббельс сказал:

- Гитлер хочет вас видеть.

Я так и открыл рот.

Я поднялся и пожал ему руку. Он вел себя дружелюбно и сказал через переводчика: - «А, вы тот парень с быстрым финишем». Потом я вернулся на место. В сущности, в этом не было ничего особенного. Даже если бы Гитлер подарил мне свои наручные часы, это немного бы значило. Он просто был еще одним диктатором. И что? Конечно, он был антисемитом, а я, конечно, нет, но, боюсь, в то время я мало что понимал. Я только что закончил школу и больше думал о себе, чем о всяких правительствах, устройстве мира и всяком таком.

Позже вместе с одним другом из команды я отправился погулять по Берлину. Мы бродили везде, рассматривая все вокруг. Мы хотели найти автомат с пивом. Можно было бы выпить по стакану и взять немного с собой. А еще нам хотелось сделать что-нибудь необычное. Мы также желали найти сувениры. Я стащил пепельницу из Танц-бара – танцевального зала и бара. Я также прихватил небольшой веер.

Мы остановились у Рейхсканцелярии и перешли на другую сторону улицы полюбоваться величественным зданием. Перед ним вышагивали двое часовых – от центра к углам здания, где каждый оборачивался кругом и снова маршировал к центру. Пока мы глазели на них, у дверей остановился лимузин, вышел Гитлер и зашел внутрь вместе с несколькими офицерами.

Из всех возможных сувениров больше всего я хотел заполучить нацистский флаг. Огромные развевающиеся шелковые флаги на крыше здания были мне недоступны, и я присмотрел небольшое знамя пониже, в пятнадцати футах от земли, которое было вставлено во флагшток на стене Канцелярии. Мой ум заработал: я решил, что, наверное, смогу стянуть его, пока часовые отвернутся, я прикинул, сколько времени они идут спиной к этому флагу. Я подумал, что смогу перебежать улицу, подпрыгнуть, сорвать флаг, когда они расходятся к углам здания, и убежать, пока они не повернулись в мою сторону.

Когда часовые развернулись, я подбежал к флагу, но он оказался выше, чем я думал, и я изрядно потрудился, чтобы добраться до него. Часовые повернулись, увидели меня и начали кричать. Я потянулся, сорвал флаг, а потом спрыгнул на землю и побежал. Я услышал громкий хлопок, как будто бы выстрел из винтовки, и слова: - «Халтен зи! Халтен зи!» Не надо было знать немецкий, чтобы их понять.

Я сделал самую разумную вещь: остановился. Часовые схватили меня и пару раз ударили, но потом увидели одежду олимпийца и обнаружили, что я американский спортсмен. Один из солдат заговорил на довольно ломаном английском. Он хотел знать, зачем я сорвал флаг. Я сказал свое имя и ответил правдиво: хотел, мол, привезти сувенир домой в Америку – а потом немного преувеличил – «чтобы он всегда напоминал мне о прекрасном времени в Германии».

Он оставил меня с другим часовым и зашел внутрь, а потом вернулся со старшим по званию офицером, который представился как «Фрич». Позже я узнал, что это был генерал Вернер фон Фрич, главнокомандующий немецкой армии (в конце концов его казнили за противодействие политике Гитлера*). Фон Фрич спросил:

- Зачем вы сорвали свастику?

Я повторил свое объяснение. Думаю, это был лучший ответ. Он подал мне флаг со словами: - «Сувенир из вашей поездки в Германию». Этот флаг до сих пор хранится у меня. История об этом маленьком приключении попала в прессу, но вскоре о ней забыли. Но через несколько лет, во время Второй Мировой войны, ее вспомнили и использовали в качестве пропаганды, извратив так, что она вовсе перестала соответствовать истине. Я и не знал, что они это напечатали, а когда увидел статью, понял: наше правительство постаралось вымазать врага самой черной краской.
* Википедия утверждает, что Вернер фон Фрич погиб в бою в Польше в 1939 году (по одной из версий это было замаскированное самоубийство, потому что раненый генерал отказался от перевязки). Впрочем, он действительно не был согласен с политикой Гитлера (прим. перев.)

Уолтер Винчел и Бургес Мередит рассказали эту историю на радио. Вместо того, чтобы сорвать флаг со стены Канцелярии… ну, я лучше процитирую эту историю полностью:

«Берлин, 1936 год. Американская делегация стоит на поле, напротив трибуны, где канцлер Гитлер и его приближенные поднимают руки в нацистском салюте. Некоторые спортсмены отвечают им таким же салютом. Другие стоят, застыв в неловком положении. Но… подождите! Парень вырывается из рядов, хватает флаг со свастикой и топчет его! Легкое волнение! Фюрер, должно быть, в ярости!

Это был Луи Замперини, бегун из Южной Калифорнии, который первым из миллионов американских парней показал свою презрение к нацизму».

По другой версии я разорвал флаг и пробежал с ним круг. Прелестные версии, только не имеющие ничего общего с реальностью.

Мне бы хотелось выиграть олимпийскую медаль, но я был счастлив и тем, что занял первое место в нашей команде. Все это путешествие было прекрасным приключением. Словами этот восторг не выразить! Сколько со мной произошло нового: соревнования, вечеринки, другие спортсмены, ставшие друзьями… Непреходящая ностальгия.

После того, как Игры закончились в середине августа, у нас был один праздник за другим. Немцы собрали для нас самых красивых девушек; все это были юные прелестные фройляйн. Они обращались с нами по-королевски. За день до того, как наш поезд отправился в Гамбург, для нас организовали банкет в роскошном загородном клубе. В огромной столовой были расположены длинные столы, уставленные деликатесами. Девушки, которых мобилизовал Гитлер для нашей команды, просто потрясали воображение, и дрожали от радости, разнося нам блюда.

Мой друг по краже флага и я договорились о встрече после банкета с двумя самыми красивыми девушками. Вскоре мы были снаружи и обнимались под сенью апельсиновых деревьев. Вот так мы всегда поступали – честно. Когда пришло время уезжать, водитель автобуса нажал на гудок, но мы никак не могли расстаться с нашими прелестными спутницами. Тогда наши товарищи заорали во всю глотку и мы были вынуждены разомкнуть объятия. Девушки бежали за нами, крича: - «Возьмите нас в Америку!» Печально было расставаться, но что поделаешь!

В Гамбурге нас ждали показательные соревнования. Нашу команду принимали роскошно, выставив большое количество блюд. В баре была специальная дорожка посередине, так что стаканы с пивом скользили прямо тебе в руки. Конечно же, я попировал на славу, пока не объявили, что мы должны выходить на старт. Но вся наша команда думала, что соревнования будут на следующий день! Что за грязный трюк. Все наши бегуны отказались соревноваться, потому что бег на полный желудок может и убить. На поле вышли другие легкоатлеты, кроме бегунов.

Это было наше прощание с Германией. На следующий день мы сели на СС «Рузвельт», чтобы отправиться домой, с заходом в Англию для участия в Британских Имперских играх.

Прием в Лондоне был просто ужасен. В то время как Олимпийский комитет остановился в Гросвенор-отель, нас вывезли за город в какие-то мрачные трущобы, откуда мы не могли добраться до Лондона и поучаствовать в светской жизни. Лестницы были такими узкими, что мне пришлось нести чемодан перед собой все шесть этажей. Убранство комнаты навевало желание ночевать на улице. Думаю, остальные решили так же, потому что, когда я сошел вниз, многие тоже вышли наружу в весьма мрачном расположении духа.

Мы быстро проголосовали и решили никуда не ходить в этот день и вообще бойкотировать Имперские Игры. Мы просто сидели на бордюре и ждали, пока не прибудут люди из Комитета и не выслушают наши жалобы.

Явившийся Брандейдж заорал на нас и потребовал, чтобы мы согласились жить там, где нас поместили. «Мы хотим жить там же, где вы, в Гросвеноре», - заявили ему старшие спортсмены от имени нас всех. Они поспорили, Брандейдж то уходил, то возвращался. Мы были непоколебимы. Наконец, он согласился. Вынужден был согласиться.

Позже, только чтобы позлить Комитет, мы заказывали самое дорогое французское шампанское на завтрак, обед и ужин, и уносили его в свои комнаты.

Из Нью-Йорка до Торранса я добирался на поезде пять дней. Я прибыл домой вечером. Новый начальник полиции, Джон Строге, встретил меня на вокзале Лос-Анджелеса и повез по городу с завывающими сиренами и красными мигающими огнями. Когда мы добрались до окраин Торранса, я увидел на улице толпу. Я вышел из машины, думая, что случилось какой-то несчастье.

Люди взгромоздили меня на полуторатонный грузовик, где мне пришлось сесть на сияющий белый трон в окружении нескольких спортсменов в спортивной одежде. Я сидел там, до смерти смущенный, мое лицо пылало. Я планировал тихое возвращение домой, я даже телеграмму послал родителям только из Чикаго.

Когда мы прибыли на площадь Торранса, она была заполнена людьми. Городские пожарные машины ездили вокруг с транспарантами: «Замперини приезжает домой сегодня вечером». Люди скандировали: - «Добро пожаловать домой, Луи!» Это было ошеломляюще.

Я всегда избегал публичных проявлений любви, но жители города загнали меня в угол. Я сказал несколько слов и сел, ожидая возможности улизнуть. Я увидел женщину в инвалидной коляске, мачеху моего лучшего друга. Ей нравились носки с аргайлским узором* и я не забыл купить ей пару в Нью-Йорке. Я спрыгнул с кузова, отдал ей подарок и крепко обнял.
*Аргайлский узор – узор из разноцветных квадратов или ромбов, расположенных в шахматном порядке, характерен для одного из шотландских кланов – Аргайлов (прим. перев.).

Потом начался праздник. Прием был великолепный. Я засмеялся, когда начальник полиции Строге сказал:

- После того, как я бегал за Луи по каждой улице Торранса, он способен себя показать на любых соревнованиях.

Он был прав. Если полицейская машина Торранса ехала на юг, я отправлялся на север. Я гадал, сколько жителей Торранса знали, насколько я был близок к тому, чтобы стать безвестным бродягой-преступником.

В то лето, еще даже до Олимпиады, несколько колледжей зазывали меня к себе. Я провел неделю в Стенфорде с Клайдом Джеффри, спринтером. Они дали нам напрокат автомобиль и мы колесили по окрестностям, изучая кампус. Нотр-Дам предложил мне стипендию, но я отказался, а потом предложил тренеру Николсону отдать ее бегуну на средние дистанции Грегу Райсу. В забеге на милю я обогнал его на пятьдесят ярдов. После я сказал Грегу:

- Тебе надо бегать не на милю, а на две.

Он согласился на обучение, стал бегать более длинные дистанции и побил мировой рекорд.

Тренер Дэн Кромвелл из Южного Калифорнийского университета тоже хотел заполучить меня к себе. Он был настоящей легендой. Его команда ЮКУ выиграла больше национальных соревнований, чем любая американская университетская команда. Когда вы приходили в ЮКУ, вы могли спросить любого спортсмена на поле: - «А в каком виде спорта вы поставили мировой рекорд в старшей школе?» Однако когда кто-то называл Кромвелла «величайшим тренером легкоатлетов», он не надувался от гордости. Он просто говорил: - «У меня величайшие спортсмены в мире. Почему бы мне не быть величайшим тренером?»

Кромвелл был тренером олимпийской сборной 1936 года и приходил на многие, если не на все мои соревнования в школе. Он был известен своей широкой улыбкой и тем, как подбадривал своих и не только спортсменов. Он любил здороваться так: - «Привет, чемпион». И хотя его работой было зазывать и заманивать всех подходящих спортсменов в свою команду, его похвала очень воодушевляла меня.

Мой брат, тоже один из быстрейших бегунов на милю, учился в Комптон колледже. Кромвелл был умен и предложил стипендии нам обоим.

Я поступил в Университет Южной Калифорнии в сентябре 1936 и усердно тренировался. Как первокурсника меня пригласили на соревнования в Принстоне, где я стал чемпионом в беге на две мили. Пит продолжал меня тренировать, но я уже меньше слушал его, отвечая на его советы самоуверенно и высокомерно: - «Да, да, я знаю». В конце концов это я побывал на Олимпиаде.

Но все же мне еще требовалась помощь. Хотя на стадионе я побеждал и был достойным членом команды, вне стадиона я не блистал нигде. Я был нелюдимым, упрямым и скорым на гнев.

В ту зиму, вопреки советам тренера Кромвелла, я решил кататься на лыжах. Я рассудил, что это укрепит мои ноги и легкие и только поможет в беге. Но когда я катался со склона в Высоких соснах, я врезался в лед, потерял равновесие и рухнул в сугроб. Я попытался встать, но боль в колене и ноге швырнула меня обратно. Приговор: травма колена, разорванные связки на лодыжке, костыли, никакого бега на два месяца.

Пит изрядно отругал меня.

- У тебя есть обязательства по отношению к команде, к твоим болельщикам. К ребятам. Надо идти на жертвы, чтобы поддержать спортивную честь.

Это меня разозлило.

- Если я не могу вести нормальную жизнь, как все люди, тогда я не хочу бегать, - резко ответил я.

Эти слова определили мою жизнь на следующие несколько лет. Я хотел сразу всего: славы, новых рекордов – и в то же время развлечений и веселья студенческой жизни.

Ни к чему я не стремился так, как побить один рекорд: Национальную Университетскую Милю. Билл Бонтрон из Принстона обошел моего героя, Гленна Каннингема, на дюймы и побил рекорд 4:08:08. Я думал о том, как бы вернуть этот титул Гленну – и мне.

Я много тренировался, но не совсем так, как хотел тренер Кромвелл. В то время тренеры не позволяли спортсменам бегать в гору, а я так делал, тем более, что в то лето решил бегать везде, где можно. То есть Кромвелл хотел, чтобы я не бегал по лестницам Колизея. Врачи говорили, что это может повредить сердцу; на самом деле, это только укрепляет сердце. И ноги. Я не слушал тренера. Каждый вечер я перелезал через забор в Колизей и устраивал «адскую гонку». Наверху мои ноги горели огнем, тогда я спускался и вновь бежал вверх. Я проделывал такое после каждой обычной тренировки. И вот почему. Люди говорят, что у каждого должен быть позитивный настрой. Это, конечно, хорошо, но одного позитивного настроя недостаточно для победы. Перед забегами я часто считал, что уж точно проиграю. На самом деле главное – это ваше тело. Если вы в плохой форме, вы не сможете выиграть.

В июне 1938, выздоровев и перейдя на второй курс, я отправился в Миннеаполис на соревнования Национальной ассоциации студенческого спорта (НАСС). Команда Университета Южной Калифорнии выигрывала три года подряд, но на сей раз испытания предстояли суровые. Утром соревнований Кромвелл повел своих тридцать четыре спортсмена в кафе на завтрак, а потом – через улицу. Он указал на большое круглое окно. «Вот приз», - сказал он, когда мы глазели на четырех с половиной-футовый символ победы.

Я подумал, что мы должны выиграть, особенно если я побью Чарльза Фенске из Висконсина, который выигрывал забег на милю два года подряд. И все думали, что он опять выиграет. Фактически, никто не оценивал мои шансы выше, чем один к пяти. Может быть, эксперты и были правы; ни один бегун Тихоокеанского побережья никогда не выигрывал этот титул НАСС. На самом деле, на Западе ни разу не появлялся ни один великий бегун на длинные дистанции; все контролировал Восток. Я отчаянно хотел побить этот рекорд; но, несмотря на оптимистичные заявления тренера Кромвелла, которыми он хотел меня мотивировать, я ощущал лишь горький привкус пессимизма.

Вечером перед забегом я лежал в кровати и читал, когда в дверь номера постучали. Там стоял тренер Николсон из Нотр-Дам.

- Луи, - сказал он, - мне надо кое-что тебе сказать.

Он пригласил меня выйти за дверь.

- Мне стыдно такое говорить, но я только что был на собрании тренеров Востока и они собираются подговорить своих бегунов завтра, чтобы они сделали нечто такое, что выбьет тебя из гонки. Будь осторожен и постарайся защитить себя.

Тренеры Восточного побережья не любили Дэна Кромвелла, потому что пресса продолжала называть его величайшим тренером бегунов, хотя у него никогда не было лучшего бегуна на большие дистанции. Для них гонка на милю была чрезвычайно привлекательной, не то что 100 или 220 ярдов. Миля таила в себе нечто магическое. Они не хотели, чтобы Кромвелл победил.

- Спасибо, но не беспокойтесь обо мне, - ответил я тренеру Николсону. – Я способен о себе позаботиться.

Ну или, по крайней мере, я так думал.

Я вернулся в постель и больше об этом не думал. Я никогда не видел, чтобы на дорожке кто-то делал нечто намеренно опасное. Все мои соперники были джентльменами. Конечно, все они были с Запада.

На следующее утро я вместе с соседями по комнате отправился смотреть «Графа Монте-Кристо» с Робертом Донатом. Я был итальянцем и мне нравилась эта история; граф, несущий возмездие всем врагам. Адреналин разливался по моим жилам. После кино мы взяли такси в отел, легко пообедали и отправились на дорожку. Комментатор по громкоговорителю объявил имена возможных кандидатов на призовые места. Каждый из них медленно пробежал вдоль трибун.

Меня не упомянули.

Грянул выстрел, и мы побежали. Как и всегда, я не пытался сразу вырваться вперед, но я чувствовал себя очень сильным, казалось, я никогда не устану. Я думал о том, что мне сказал тренер Николсон о бегунах с востока. Я считал, он имел в виду, что они окружат меня и не дадут вырваться.

Вскоре они меня окружили, но я обнаружил, что у них в запасе было кое-что еще – вдруг я почувствовал острую боль в ноге. Бегун впереди лягнул меня в голень туфлей с острыми шипами и оставил три царапины в четверть дюйма глубиной и полтора дюйма длиной. Мне и раньше случалось получать такие раны, когда вы бежите в толпе, это случается. Каждого бегуна во время тренировок преследуют собаки. Если вы хотите, чтобы собака отстала, вы лягаете ее шипами в морду.

И это чувствуется совсем по-другому.

- Эй, что это вы делаете? – завопил я. – Прекратите!

Он сделал это снова. Мои носки промокли от крови.

Мне надо было вырваться из окружения. Я прижал локти тесно к бокам, как и следует делать, и попытался проскользнуть между двумя соперниками. Но они выставили локти перпендикулярно и ударили меня по ребрам – любимый трюк бегущих впереди в закрытом стадионе спортсменов. Потом я обнаружил перелом ребра, но в то время я только почувствовал, как из меня вышибли дух.

Забег продолжался, и следующие три круга я пробежал, изо всех сил борясь с чувством крушения всех надежд. Затем лидер гонки ускорился. Остальные, решив, что сейчас он легко победит, расслабились и немного открылись, так что я проскользнул между ними. Очевидно, они совсем забыли про мой финишный рывок. Я нацелился на лидера и быстро догнал его. Впереди, в полной безопасности, на последних десяти ярдах я еще раз ускорился, злясь на медленный забег.

Когда все закончилось, тренер Кромвелл спросил меня, как быстро, по своему мнению, я бежал. Гордясь тем, что я могу оценить время своего бега до секунды, я ответил:

- Хорошо, если за четыре-двадцать.

- О, и правда, хорошо, - сказал он. – Ты пробежал за 4:08.3 и побил Национальный студенческий рекорд. А что еще лучше, ты ровно дышишь. Ты бы мог бежать и быстрее. Даже за 4 минуты ровно.

Миля за четыре минуты? Недостижимая мечта? Но внезапно она стала достижимой…

Если я о чем и сожалею в том забеге, то лишь о том, что не смог реализовать свой план и ускориться на последней четверти мили. Тогда бы я мог пробежать милю за четыре минуты ровно. Я это точно знал.

Когда врач меня подлатал, оказалось, что у меня три больших царапины на глени, ступня проткнута шипом, а оба носка покраснели от крови. В киножурнале потом появились кадры со мной, с ногами в бинтах. Люди писали мне письма, спрашивая: «Мы не понимаем – почему у вас ноги забинтованы?» Даже моя будущая жена, которой в то время было двенадцать, рассказала мне годы спустя, что когда она с матерью отправилась в кино смотреть «Приключения Робин Гуда» с Эрролом Флинном, то в киножурнале увидела меня с забинтованными ногами.

В конце концов, я радовался победе. Я вновь отвоевал рекорд для Гленна Каннингема и себя.

В ту ночь мне бы следовало передохнуть для следующих соревнований и подлечить ноги, но одна местная политическая шишка одолжила нам семерым свой кадиллак и своего сына в качестве водителя. Мы купили юноше билет в кино, а сами отправились кататься на машине. В отеле мы подобрали трех девушек, выпили немного пива и веселились до трех утра. Через неделю в Большой Встрече Десяти в Эванстоне я отстал от Фенске на пять ярдов.

После этого, хотя иногда я выигрывал, а иногда – проигрывал, и вновь защитил мой титул чемпиона НАСС в беге на милю в 1939 году (легкая победа со временем 4:13.6), мое отношение к жизни уже не было прежним.

После многих лет тяжелых тренировок я хотел расслабиться и немного повеселиться. Я проводил много времени с Гарри Ридом, моим другом, с которым я состоял в одном студенческом братстве. Невозмутимый парень без особых стремлений, Гарри нравился мне, потому что всегда был таким спокойным и надежным. У него было много денег, так что он приобрел новую машину и двадцатичетырехфутовую яхту под названием «Романсия». Несколько поколений предков Гарри жили в Америке, и это только усиливало мои глубоко укоренившиеся чувства собственного низкого и ненадежного положения. Но Гарри никогда не кичился своим превосходством.

Гарри считал бег напрасной тратой времени. В свою очередь, я не понимал его увлечения яхтой. Однажды он взял меня на морскую прогулку и после того, как мы выпили пива и повалялись на песке, мы сели на яхту и он повел ее по бухте. Путешествие было приятным, но ничего особенного.

У нас был один общий интерес: никто из нас не увлекался науками и мы оба были согласны в том, что сейчас в жизни нам нужны только развлечения и веселье. Для поездки на рождественских каникулах на восток с Гарри я купил новый светло-коричневый плимут, собранный в Детройте. Вернувшись, мы колесили по штату, посещая разные празднества и пивные фестивали.

Другой мой друг, Джеймс Сасаки, был очень вежливый и умный японец. Ему было около тридцати, стройный, с узким, квадратным лицом и прилизанными волосами, разделенными пробором. За девять лет в Америке Сасаки отучился в Гарварде, Принстоне и Йеле, а сейчас был в ЮКУ. Он много знал об американской истории и хорошо говорил по-английски, так что мы часто болтали о спорте после занятий по политологии. Его усердие в науках восхищало меня. У нас было два общих интереса: любовь к спорту и множество друзей-японцев в Южной Бухте.

Дэна Кромвелла удручал мой образ жизни. Он мало говорил об этом, но смотрел на меня весьма красноречиво. Осенью 1939 я получил множество предложений бегать на соревнованиях на закрытых стадионах. Сначала я отказывался, но меня осаждали, пока я не сдался. Кромвелл воспротивился этому.

- Нельзя тебе этого делать, Луи, - сказал он. – Ты учишься здесь. И ты растратишь все силы перед беговым сезоном. Бегать в закрытых помещениях – совсем не то, что на улице, а из-за холодной погоды на востоке ты простудишься и сляжешь. Не стоит этого делать.

Когда кто-то отговаривает меня от того, чего мне очень хочется, я перестаю слушать. «Ничего, я работаю на съемках за тридцать пять баксов в неделю», - рассудил я, - «так что деньги у меня есть». (Когда студиям нужны были статисты, спортсмены из ЮКУ и КЛАУ часто нанимались туда. Я снимался в «Хуаресе» и «Горбуне из Нотр-Дама» с Чарльзом Лаутоном*).
*Замперини сыграл там одного из юношей-акробатов на празднике.

Единственный способ принимать участие в этих соревнованиях можно было, если, закончить занятия в пятницу, бежать в выходные и вновь отметиться у себя в понедельник. Это стоило 170 $, но мне обещали оплатить дорогу. В конце концов я сдался, проигнорировал возражения тренера Кровелла и согласился бежать в Мэдисон-Сквер-Гарден. Я бежал под знаком Спортивного клуба Лос-Анджелеса.

Каждую пятницу я садился на самолет до Нью-Йорка, бежал на стадионе и потом летел обратно в Лос-Анджелес. Иногда, когда я побеждал, то даже не оставался для снимка; просто брал медаль и быстро шел к себе в отель через улицу, не переодеваясь. Это было глупо. Из-за холодной зимней погоды я часто простужался. Но бегал я хорошо: десять забегов со временем меньше 4:10. Однажды, в беге на милю Ванамэйкер, я пробежал дистанцию за 4:07.6 с высокой температурой и больным горлом, придя вторым за Фенске, а за мной шли Глен Каннингем и Джин Венске, все с рекордным временем. После этих забегов стали говорить, что у меня хорошие шансы первым пересечь четырехминутный барьер.

Что бы там ни говорил тренер Кромвелл, мне нравилось бегать на закрытых стадионах. Не надо думать о ветре и погоде. Зрители ближе; я ощущал запах женских духов. Но в одном Кромвелл был прав: это было совсем другое. Пытаясь победить, бегуны пихались, толкались, ставили подножки и выставляли локти.

И эти соревнования меня доконали. Мы бежали на небольшом стадионе, построенном на досках. Это было в Саду, и там пол поднимался на полтора дюйма, переходя в террасы. Во время одного забега я споткнулся и свалился. В журнале «Лайф» есть этот снимок, где все попадали друг на друга. Моя нога попала в зазор между дорожкой и полом. Пытаясь выбраться, я порвал связку на левой ноге.

Выздоравливая, я обдумал свой образ жизни. Когда нога зажила, я поставил себе целью попасть на Олимпиаду в Токио. Я также решил больше тренироваться и взять себя в руки. Я чувствовал, что в спорте способен еще на многое.

К несчастью, меня стала мучить постоянная боль под правой ключицей. Сначала я решил, что это просто защемленный нерв и продолжал бегать, но теперь парни, которых я обычно обгонял на сорок-пятьдесят ярдов, внезапно стали наступать мне на пятки или обходить меня. В отчаянии я стал питаться детскими пюре и кашами, чтобы вернуть былую силу. Победы значили для меня больше, чем для других, но ничто не помогало. Забег на милю НАСС в 1940 году я проиграл.

Спортивный журналист из Лос-Анджелеса, Брэйвен Дайер назвал меня «величайшим бегуном на большие дистанции, который когда-либо жил на Западе». Теперь я боялся, что он ошибся, и никакой мили за четыре минуты для Луи Замперини не будет.

Не желая сдаваться, я продолжал тренироваться для Олимпиады 1940, которая должна была состояться в сентябре. Но однажды, когда отец замерял мое время, я упал от слабости на дорожке. Потом я упал на соревнованиях. Кромвелл пытался мне помочь, но никто не знал, что делать. Он послал меня к стоматологу – зачем? – который посчитал, что проблема в воспалившемся зубе мудрости. Он вырвал зуб, но моя грудь продолжала болеть. Я пошел к другому врачу, который вырезал миндалины. Никакого улучшения. Третий доктор проверил пазухи носа и вычистил их. И это тоже не сработало. Мне становилось все хуже.

После окончания ЮКУ некоторые из нас отправились в Локхид искать работу. Но даже с дипломами особо подходящей работы не было. Я хотел работать в офисе, но они сказали: - «Поработайте сначала в цеху, а потом уже можно и в офис». И я стал сварщиком, пока не подвернется что-то получше. Но после медосмотра врач просто ошеломил меня.

- А вы знаете, что у вас правое легкое полно гноя? – спросил он.

- Что?

- У вас плеврит. Уже несколько месяцев. Вы ведь занимаетесь бегом? Не знаю, как вы смогли с этим гноем вообще закончить хоть один забег. Вы же дышите одним легким.

Так и разрешилась загадка мучавшей меня боли. Я сделал рентгеновский снимок, прошел курс лечения антибиотиками и вновь начал тренироваться. Я чувствовал себя как тигр, но все было напрасно. Япония вторглась в Манчжурию и захватывала остров за островом в Тихом Океане. Олимпиада 1940 года была отменена и мечты мои разбились вдребезги.




Так и представляю себе Геббельса с Герингом, которые делают фото с фюрером для желающих :) Чего только не бывает! Снимок Замперини с Гитлером, похоже, не сохранился по каким-то причинам (по крайней мере, в Интернете он не обнаруживается).

Сохранились и видеозапись этого олимпийского забега, и интервью Замперини после него.

Анджелина Джоли сначала планировала снять встречу и рукопожатие Замперини и Гитлера, но потом оказалось, что это не влезает в хронометраж. Она объяснила в одном из интервью, что это просто интересный анекдот, но он не дает ничего особенного ни для истории в целом, ни для раскрытия характера героя (тем более, против Германии Замперини и не воевал). Впрочем, есть еще и другое объяснение, хотя это лишь догадка: «светлый образ» героя мог бы пострадать от подобных эпизодов, не все зрители стали бы вдумываться в объяснения этого поступка, а попросту обвинили бы героя в сочувствии нацизму (что, конечно, не соответствует действительности).

Как отметил один мой собеседник в ЖЖ, нацисты оказались куда гуманнее северных корейцев, которые за срыв плаката осудили американского туриста на 15 лет тюрьмы, а когда, под давлением США, выдали его обратно на родину, он пребывал в коме и умер. Должна, однако, отметить, что в 1936 году Гитлер еще не был так зубаст, репрессии только начинались, и он хотел (в том числе с помощью Олимпиады) выставить себя и Германию в хорошем свете. Будь Замперини обычный иностранец, возможно, ему бы не поздоровилось, но олимпийца трогать не стали. Освещение в американской прессе истории с нацистским флагом просто зачетное! :) Пропаганда такая пропаганда…

В те времена много спорили, может ли человек вообще пробежать милю за 4 минуты и менее. Некоторые врачи считали, что это невозможно. Тем не менее, первый раз милю за меньше чем четыре минуты пробежал англичанин Роджер Баннистер в 1954 году (3:59,4). Нынешний мировой рекорд составляет 3:43 (тут, видимо, сказывается лучшая обувь, покрытие, лучшее питание и подготовка бегунов).

В фильме изменили дату эпизода, где Замперини ранят шипами во время забега. Как очевидно из этой главы, это произошло после Олимпиады, а не до.

Гарри Рид и Замперини дружили и после войны, Рид приглашал друга в морские плавания на яхте, во время одного из которых яхта попала в переделку, поднялся шторм, вышли из строя радио и руль, так что Замперини второй раз «потерялся». Правда, как вспоминал он позже, «я не очень испугался, у нас ведь были запасы еды» :). И верно, это приключение закончилось вполне благополучно. (Гарри Рид показан в фильме «Несломленный: путь к искуплению», именно вместе с ним Луи знакомится со своей будущей женой).

Джеймс Сасаки, о котором здесь говорится, на самом деле был японским шпионом, что выяснится после войны. Как раз в это время он собирал всякие данные и отправлял по радио в Японию. Луи встретится с ним позже в лагере, где вернувшийся в Японию Сасаки пребывал среди охраны. Сасаки не будет мучить или оскорблять бывшего друга, но ничем ему и не поможет (хотя мог бы хотя бы подкормить), разве что будет вызывать к себе и вспоминать веселые студенческие деньки… Третий и последний раз Луи встретит его во время послевоенного визита в Токио, где они поменяются ролями.

Силен парень, с одним легким бегать! Однако странно, неужто ни один врач не услышал хрипов в легких?

Ну вот и все, в следующей главе начнется война и жесть…


Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • (no subject)

    Люди не перестают меня удивлять своими странностями. Вот та самая пресловутая Женевская конвенция, которую так любят поминать в спорах о ВМВ и…

  • (no subject)

    В прошлые выходные я сходила в кино на распиливание пилой и взрыв головы. Теперь у меня в планах на выходные: а)война и нацистский концлагерь; б)…

  • (no subject)

    Посмотрела один фильм на тему ВМВ и, честно говорю, получила большое потрясение, много мыслей на подумать и все такое. Что интересно – фильм…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments