Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:
Глава 2

Торнадо Торранса


В то лето я бросил плохие привычки и фанатично тренировался. Вместо того, чтобы слоняться по пляжу, я бежал четыре мили из Торранса в Редондо. Потом я бежал еще две мили по пляжу и четыре мили обратно в Торранс. Я бегал в магазин по просьбе матери. В выходные я отправлялся в горы и бегал вокруг озер, преследовал оленей, перепрыгивал через гремучих змей, поваленные деревья и ручейки. Я всегда любил одиночество, так что оно не тяготило меня. Я бегал, как сумасшедший. Я чувствовал себя по-настоящему свободным и покрывал милю за милей.

Когда началась школа, я знал, что нахожусь в хорошей форме, но не знал, насколько хорошей и как быстро я смогу бегать на соревнованиях. В сентябре я записался на двухмильный забег в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе с сотней бегунов из всех штатов. Как старшеклассник я был в классе С, с самыми молодыми бегунами. Я надеялся, что не приду последним, но во время бега я чувствовал, что мои ноги будто не касаются земли. Я вырвался на четверть мили вперед всех и побил рекорды для всех трех классов: А, В и С. Мое время было 9:57 и соответствовало студенческим стандартам.

Потом я спросил судей: быть может, я нечаянно срезал углы? Но они заверили меня, что я пробежал всю дорожку. Хотя мало людей теперь ее помнят, это была самая волнующая гонка, в которой я когда-либо участвовал, и я понял, что мое обещание Питу – и себе – исполнилось.

Я стал бегуном. Настоящим бегуном.

Я начал стараться учиться в школе. Серьезные занятия были мне в новинку, и я продвигался не слишком уверенно. Иногда, сталкиваясь со сложной математической задачкой или сочинением по английскому, мне очень хотелось захлопнуть книжки и отправиться бегать в холмы. Но я продолжал учиться, ведь только хорошие оценки давали мне место в команде. Я не хотел, чтобы начались проблемы, из-за которых моя карьера спортсмена-победителя соревнований была бы поставлена под удар.

Частенько я чувствовал себя так, будто перешел в новую школу. Одноклассники кивали, встречая меня в коридоре, останавливались поболтать. Временами я чувствовал аромат уважения: Луи Замперини, хулиган-итальяшка из ниоткуда, становился успешным человеком.

Я оставался верным принятому решению, но характер мой, по большей части, не изменился. Я был таким же нелюдимым. Я все так же легко приходил в гнев. Я все еще хотел делать все по-своему. Но я привык к физической боли на тренировках; Питу больше не надо было воодушевлять меня хлыстиком. Он был строгим тренером и поучал меня, когда считал это нужным.

- Тебе надо научиться самодисциплине, Миляга, - говорил он. – Я не всегда буду рядом. Давай-ка тренируйся сам по выходным.

По воскресеньям я бы предпочел мороженое, но сделал то, что он мне сказал. Я не хотел разочаровывать Пита. Я также знал, хотя иногда и протестовал внутренне, что бег – это то, что мне нужно.

Чтобы удержаться на стезе добродетели, я втайне пообещал самому себе тренироваться каждый день, какая бы ни стояла погода. Если днем я не тренировался – из-за школьных занятий или раскисшей дорожки - я надевал беговые туфли ночью и обегал квартал пять или шесть раз, примерно полторы мили. В ту зиму случилось две песчаных бури и мне пришлось обматывать лицо и рот мокрым носовым платком, чтобы только выйти из дому. Я также продолжал боксировать, чтобы развить грудные мышцы. В конце концов, я, кажется, стал даже более дисциплинированным, чем этого требовал Пит.

К февралю 1933 года я был готов. Форма бегунов школы Торранса, сшитая из шерсти, была слишком тяжелой и от нее все отчаянно чесалось. Я сказал матери, что хотел бы бегать так, как будто на мне ничего нет. Она купила мне шелковую рубашку и сшила шорты из старого плиссированного атласного черного платья. Внутрь она зашила крошечный кусочек ткани, который, как она говорила, оторван от плаща Святой Терезы. Возможно, таких кусочков сделали миллионы, но я не возражал. Я обул кожаные туфли от Риддела. Внутри них была вделана стальная пластинка, к которой крепились стальные шипы, и каждая туфля весила в три раза больше, чем современная обувь для бега.

Как старшеклассник, я участвовал в соревновании класса В, на 320 ярдов, три четверти мили. Мои тонкие ноги все еще смущали меня, так что до забега я забился на открытые трибуны, где толпа меня не особо замечала. Но когда начался забег, я забыл о всех своих страхах и бежал изо всех сил. Я снова пришел первым.

Я хотел выиграть забег на милю и поставил себе цель оказаться в классе А. Я пробежал милю за 4:58, побив школьный рекорд, поставленный братом. Кажется, он радовался моей победе больше, чем я сам. Позднее, той же весной, бегая впервые на стадионе «Колизей» Лос-Анджелеса, я побил рекорд штата класса В на 1320, со временем 3:17. Этот забег был легким, остальные бежали далеко позади. После него газета Торранса разразилась хвалебной статьей обо мне, в отличие от других статей о моих победах, где мое имя не называлось, здесь оно стояло прямо в заголовке.

Пит продолжал тренировать меня и даже получил разрешение бежать рядом (если это были не соревнования), чтобы позволить мне раскрыться полностью. Он был мудр. Когда я пожаловался на боль и усталость в последнем круге забега на милю – который длился около минуты – Пит дал мне совет, который я вспоминаю по сей день: «Разве минута боли не стоит целой жизни славы?»

Пит понимал. Он был седьмым из всех бегунов страны среди учеников колледжей и мог показать результат еще лучше. Нет никакого сомнения, что мое обучение стоило ему части собственных достижений. Я знал, что с помощью Пита у меня есть хорошие шансы стать атлетом мирового уровня.

Я разузнал, как тренируются другие, и удвоил усилия. Когда я стал обгонять их, то узнал простой секрет: тяжелая работа.

У меня была только одна проблема. Я не хотел, чтобы кто-то из моей семьи, кроме Пита, видел, как я бегаю. Это странно звучит, я знаю, но я все еще находился на пути от несовершеннолетнего преступника до достойно ведущего себя юноши. Я хотел утвердиться в позиции последнего, прежде чем позволить родителям, которые пребывали в тревоге, прийти на соревнования или тренировки. Я винил себя за то, что им пришлось испытать из-за меня, и если была хоть малейшая возможность проиграть, я не хотел, чтобы это происходило у них на глазах. От мысли о том, что родители могут прийти на соревнования, я холодел и заклинал их не приходить. Однажды мама все же пришла. Я не замечал ее, пока не пробежал два круга. Заметив, я остановился, как вкопанный, подошел к ограде и попросил ее уйти.

- Быстрее, - сказала она. – Тебя сейчас догонят.

Я не двинулся с места, пока она не согласилась уйти. Тогда я выиграл гонку.

Чем больше я бегал, тем лучше у меня получалось. Я бегал на полмили, на 1320 и на милю. Мое имя стало появляться в спортивных колонках. Меня называли «Кожаное Легкое» и «Железный Человек». Я наслаждался вниманием и первым столкновением со славой. Я стал хорошо известен в колледже. Меня приглашали на вечеринки; на школьных танцах назначали свидания. Но даже так я не мог разрешить внутренний конфликт: поскольку я был скверным мальчишкой, я не заслуживал ничего такого. Меня раздирало противоречие, я жаждал внимания – не славы, за что-то, кроме преступлений и шалостей – и ненавидел это внимание.

Девушки теперь знали мое имя и, восхищаясь моими подвигами, всегда здоровались со мной в школе. Одна из них, которая мне нравилась, тоже болтала со мной, так что я вместе с ней вступил в кружок, где учили печатать на машинке, хотя мне это не особенно нравилось. Потом она занялась теннисом, и я тоже. Вскоре мы начали встречаться.

Однажды в школу пришла новая девушка, Рита. Я никогда не сталкивался с такими, как она. О ней говорили: «Горячая штучка. Настоящий фейерверк».

Рита заинтересовалась мной, всегда улыбалась и говорила: «Привет». Я ее игнорировал, тем более, она так общалась чуть не со всеми вокруг. На самом деле, она меня отпугивала. Я уже целовал девушек раньше, но только обычных девушек: милых, ненавязчивых, сдержанных. Мне хотелось выказать свой интерес тем, кто мне нравился. Для меня Рита была чересчур горячей, такую не удержать в руках.

А она не понимала намеков. На школьных танцах она держалась ко мне поближе, рискуя смутить меня на глазах у всех. Потом она захотела, чтобы мы вышли выпить воды. Нехотя я отправился с ней к фонтану, где она, буквально, повисла на мне. Ошеломленный, я даже не шевелился. Я никогда раньше не целовался по-французски. Это было невероятно! И в то же время омерзительно. Она тесно прижалась ко мне. Это было уже слишком. Я отстранил ее и проводил обратно в помещение.

Казалось бы, я должен был усвоить урок, но нет. Через пару недель, чтобы заставить мою подружку приревновать, я назначил Рите свидание. Посреди танцев мы отправились в ее машину, где она настойчиво пыталась заняться со мной сексом. Я оттолкнул ее и ушел.

Не только потому, что мне претила ее распущенная агрессивность, но и потому, что я тренировался. Тренер настойчиво просил нас быть сдержанными в сезон тренировок. «Держите себя в руках и отдавайтесь всецело спорту», - говорил он. Не то чтобы он был таким уж нравственным сторонником умеренности, но он беспокоился о том, что изрядное душевное волнение, которое сопутствует сексу, скажется на нас и наших тренировках отрицательно. Он считал, что всякие треволнения способны погубить спортсмена.

Он был прав. Когда мы с первой моей подругой разругались на три недели, я был разбит и показывал плохие результаты на беговой дорожке. Тренироваться и так трудно, а когда твоя возлюбленная на тебя злится, это просто невозможно.

Мой новый статус принес мне больше, чем слава и свидания; я был избран президентом класса. Я участвовал в выборах, но не верил, что смогу победить. Я не сказал родителям об этом избрании, предоставив все случаю. Через неделю, когда они с гордостью спросили меня об этом, я лишь пожал плечами. Я и сейчас так делаю. В самом деле, внутри себя я ликую, но не хочу, чтобы люди считали мое самомнение раздутым. Я просто принимаю все, что происходит в жизни. Может быть, поэтому, годы спустя один мой друг сказал:

- Слава никогда не испортит Луи. Он всегда свойский парень.

Если быть совсем уж честным, одна из причин, почему я никогда не хвастаю, это то, что такой мальчишка, как я, возмутитель спокойствия, никогда не должен кричать о своих подвигах. Любая победа должна оставаться тайной. Думаю, я просто всегда так и делаю.

***

Забеги на милю давались мне все легче. В младшем классе старшей школы я пробегал милю за 4:28 и 4:29, и никто не мог меня догнать. Беговая дорожка стадиона Торранса была покрыта песком, на дорожке для профессионалов я показал бы еще лучший результат. Мне нужна была настоящая проверка и вскоре я ее получил.

19 мая 1934 года лучшие бегуны на милю Южной Калифорнии собрались соревноваться на стадионе «Колизей» Лос-Анджелеса. Среди бегунов был Виргил Хупер. Он поставил рекорд штата 4:49.2 и бегал милю за 4:24. Ждали, что победит он, а результаты лишь немногим хуже покажут Боб Джордан из школы Витьер и два индейца из института Шермана: Элмо Ломачутцеома и Эббот Льюис. Все они бегали милю за 4:30 или меньше.

Дни напролет мы с Питом говорили об этом забеге. Мы представляли его снова и снова, пытаясь придумать, как выиграть. Пит был президентом класса в Комптон Колледже и побил рекорд в беге на милю в первом соревновании с Южно-Калифорнийским Университетом, тем самым почти добыв себе стипендию в Университете Южной Калифорнии. Мы оба беспокоились насчет Хупера и разрабатывали стратегию, как бы мне сделать финальный рывок к финишу.

Утром дня соревнований я чувствовал себя ужасно. Голова болела, желудок взбунтовался. Я не заболел, просто нервничал, как и всегда. Всякий раз, как Пит пытался приободрить меня:

- О, Миляга, это же дело верное.

Я резко отвечал:

- Ни в одном забеге нельзя быть уверенным в победе.

Ему это не нравилось, но он вынужден был соглашаться.

Перед забегом я обычно любил побыть один, но в то утро я слишком волновался, чтобы пойти и сосредоточиться на предстоящем деле. Вместо этого я изобретал извинения своему неминуемому проигрышу, мол, я из «маленького городишки» и соревноваться буду с опытными спортсменами, и они учатся уже в старших классах, а я – все еще в младшем.

Питу в конце концов осточертели мои жалобы.

- В чем же дело? – поддразнил меня он. – Ты боишься?

Я вышел из себя.

- Я не боюсь. Я просто плохо себя чувствую. Ты не понимаешь.

- Ты просто трусишка.

Мне захотелось швырнуть в него кухонный стол. Вместо этого я повернулся к матери и заявил:

- Я отправлюсь туда и побегу. А если я умру на дорожке, мои ноги продолжат бежать.

Я увидел, что Пит усмехается.

Но в «Колизее» я снова заартачился. Было так много бегунов, что мы должны были стартовать двумя линиями, вторая на три ярда позади первой. Я вытянул жребий и оказался на третьей дорожке во второй линии и потому терял, минимум, две секунды и несколько ярдов. Это привело меня в ярость. И что за шансы против Хупера будут у меня теперь?

Черт с ним со всем, решил я, и ушел с дорожки.

Пит ринулся ко мне.

- Что стряслось?

- Я не побегу. Посмотри, куда меня засунули…

Пит прервал меня, не дав закончить.

- А теперь я знаю, что ты трус. Раньше я шутил, а теперь ты доказал, что так и есть.

- Я не трус.

- Тогда вернись на дорожку.

Я стоял на своем. Тогда подошел тренер и сказал:

- Ты сможешь это сделать. Легко.

Я повернулся и встал на старт.

Грянул выстрел и я побежал. У меня был план: пробежать первые три круга за 3:17, то же время, что и мой рекорд штата на 1320, а затем рвануть вперед. Но из-за того, что я стартовал во второй линии, я попал в плотную группу других бегунов и не мог прорваться вперед. Одни бежали прямо впереди, другие – по бокам. И все, что я мог, это выдерживать темп и искать щель, чтобы выбраться.

Тем временем Элмо и Эббот, два индейских парня, блистательно пробежали первый круг за 58 секунд и полмили за 2:01. Я продвинулся вперед, но не мог их догнать. Я просто бежал дальше. Если они так хороши, решил я, то пусть выиграют, но когда они свернули первый раз на третьем круге, то оба вдруг замедлились, и я обогнал их.

Брат выкрикивал мое время на четверть мили и на полмили. Когда я услышал его вопль: - «Три – семнадцать!» после третьего круга, то поднажал и обогнал всех. У Хупера на шее был нарыв, который ему мешал, так что отстал и он. Я был один впереди – или я так думал. Когда оставалось двести ярдов, я почувствовал, что кто-то коснулся моей пятки. Гэйлорд Мерсер, темная лошадка из школы Глендейл, сократил дистанцию. Его туфля со свинцовыми шипами коснулась моей задней ноги, и это меня так испугало, что я рванул, будто кролик, и достиг финиша, обогнав его на двадцать ярдов. Последний круг я пробежал за 64 секунды.

Пит не находил слов, прикрепляя медаль к моей майке. Со всей очевидностью я побил то, что называли Международным рекордом в беге на милю среди школьников, и мой рекорд продержался восемнадцать лет. Мой рекорд на весь забег в 4:21.2 секунды продержался двадцать лет. Что еще более удивительно, радиоведущий, который брал у меня интервью через минуту после забега, был ошеломлен тем, что я спокойно дышу через нос.

Через две недели я снова участвовал в соревнованиях в Колизее, на сей раз против учеников колледжей, в забеге на 1500 метров, что на 119 ярдов короче мили. Фаворитом считался чемпион из Университета Южной Калифорнии, из Тихоокеанского колледжа. Победитель должен был получить золотые наручные часы, этот приз спонсировал киноактер-звезда Адольф Менью.

На старте я слышал, как другие спортсмены саркастически говорили в мою сторону: - «Эй, малыш, ты теперь в высшей лиге, не путайся у нас под ногами» и «Ну вот теперь ты узнаешь, что такое настоящая гонка». Я держал рот на замке и выиграл гонку, обогнав чемпиона из Тихоокеанского колледжа на двадцать ярдов. Я пробежал за 4:00 ровно, что соответствует 4:15 на милю. И мне даже не пришлось особо стараться.

Я знал, что я в хорошей форме, но не знал, насколько она хороша, пока не побил всех этих бегунов из колледжей. Но все же, когда мы с Питом покинули стадион, я чувствовал себя паршиво. Родители и друзья парней, которые заняли всего лишь третье место, утешали и подбадривали их. Похлопывания по плечу и объятия заставляли меня, чемпиона, чувствовать себя одиноким.

С тех пор я стал приглашать родителей на каждые соревнования. С ними рядом я чувствовал гордость. Победа, как я понял, не слишком радует, если ее не с кем разделить.

В последний год в школе меня выбрали президентом класса, и я меньше занимался бегом, работая больше над стилем, чем стараясь побить рекорды. Пит продолжал тренировать меня, и когда я закончил класс в январе 1936 года, то сказал ему, что очень хотел бы попасть в олимпийскую сборную по бегу на 1500 метров. А это было не так-то просто. Мы оба знали, что есть пять великих бегунов на милю в стране, все они уже окончили колледжи, одним из них был Глен Каннингем, мой герой. Я читал, что он в детстве получил сильные ожоги на ногах (однажды в душе я сам увидел эти шрамы). То, что он стал спортсменом-бегуном, вдохновляло меня, и я верил, что у меня тоже есть шанс стать чемпионом.

Но Пит сказал, что, может, мне следует успокоиться.

- Тебе надо только подождать игр 1940 года в Токио. К тому времени ты будешь в своей лучшей форме.

Он был прав. Каннингем бежал «внутреннюю»* милю за 4:06:04, а «внешнюю» - за 4:09 и 4:10. Я же отставал, в среднем, секунд на 8. Восемь секунд – это очень мало в большинстве случаев, но в забеге это больше, чем многие думают, около семидесяти пяти ярдов.
* Миля по «внутреннему» кругу стадиона, которая несколько меньше «внешней» (по «внешнему» кругу).

Через неделю Пит позвонил мне сказать, что один из лучших бегунов страны на длинные дистанции, Норман Брайт, будет бежать на соревнованиях в Комптоне через две недели. Он бегал на дистанцию 5000 метров, то есть чуть больше трех миль.

- Я собираюсь записать тебя, - сказал он, - просто чтобы увидеть, как близко ты подберешься к Брайту, который наверняка войдет в олимпийскую сборную. Но перейти от пятнадцати сотен к пяти тысячам метров тяжело, а у тебя только двенадцать дней, чтобы подготовиться к такой дистанции.

Чтобы укрепить силу и выносливость, я бегал пять миль в день и старался бежать каждую милю как будто заново. Я тренировался с таким пылом, что сбил себе пальцы на ногах и мои носки и туфли изнутри пропитались кровью. Затем я стал тренироваться на более коротких дистанциях и работать над скоростью.

Я понятия не имел, что мне делать с Брайтом. Пит наблюдал за ним на соревнованиях в Сан-Диего и понял, что тот сохраняет силы и тратит их на финальный рывок. Пит сказал мне, что крикнет, когда начнется последний круг, чтобы я мог рвануть на последней четверти и, как он надеялся, догнать Брайта.

Во время забега Пит обсчитался и крикнул, когда мне оставалось еще два круга. Я поднажал, то же сделал и Брайт. Мы обходили друг друга пять или шесть раз, и я обнаружил, что мне трудно сохранять темп. Но вдруг Брайт замедлился, а я рванул вперед на последних двухстах ярдах. Я видел его у себя за плечом. Толпа обезумела.

И тогда судьи совершили грубую ошибку. Вместо того, чтобы приказать бегуну, которого мы обогнали на круг, свернуть на левую дорожку (внутрь), они показали ему направо, в то время как я пытался обойти его справа. Может, мне надо было быстро свернуть влево, но по инерции меня вынесло на восьмую дорожку, где мы столкнулись с трибуной. Я споткнулся так, что рукой оперся о землю. Брайт обогнал меня. Я поднялся и побежал, срезая угол, по внутренней дорожке. Судьи были так поражены всем случившимся, что опять сваляли дурака и сбросили финишную ленту, потом снова быстро закрепили ее, когда я догнал Брайта у финиша. Очень было похоже на ничью, но он выиграл один или два дюйма.

Впервые за три с половиной года я проиграл гонку.

Когда я побеждал, мои друзья хлопали меня по плечу, моя девушка обнимала меня, мои родители радовались, радиоведущий брал у меня интервью. И я смотрел на других парней, чьи друзья и родные хлопали их по плечу с сочувствием. Это всегда меня расстраивало, особенно потому, что я знал, что в один прекрасный день могу оказаться среди них. Я пообещал себе, что встречу это испытание в позитивном настроении, и вот этот момент настал. Выказал ли я огорчение? Стыд? Обиду? Нет. Я обнял Брайта и искренне поздравил его.

- Это была прекрасная гонка, и вы заслужили победу, - сказал я, улыбаясь.

И когда я ушел, то больше гордился собой, чем после всех моих побед. Я понял, что могу встретить поражение достойно.

Впечатленные моими результатами спортивные боссы прислали мне приглашение пройти отборочные соревнования в олимпийскую сборную на Рендаллс-Айленд в Нью-Йорке. Торранс выделил немного денег, городские бизнесмены подарили мне чемодан с надписью «Торнадо Торранса» на боку. (Я заклеил надпись темной клейкой лентой, чтобы другие атлеты не подшучивали надо мной). Еще мне подарили разные принадлежности для бритья, одежду. Поскольку отец работал на железной дороге, у меня был бесплатный проезд туда и обратно в любую точку Америки по Южной Тихоокеанской железной дороге.

Но мысль о поездке в Нью-Йорк сильно тревожила меня. Я повторял:

- Пит, как плохо, что ты со мной не едешь. Я там растеряюсь.

- Пора тебе быть самостоятельным, - отвечал он.

Мы выехали вечером. За ужином я сидел в вагоне-ресторане, ел с красивых фарфоровых тарелок за столом с белой скатертью и вспоминал себя за несколько лет до того, на железнодорожной станции Сан-Франциско, дрожащего от холода и несчастного, глядящего через окна на счастливых людей и представляющего себя среди них.

Теперь мечты стали явью.

***

Я прибыл в Нью-Йорк в самую жаркую неделю лета за много лет. Мы остановились в гостинице на Манхеттене. Мне здесь все нравилось за исключением местных газет. Дома я уже привык видеть свое имя напечатанным, и меня раздражало, что журналисты Восточного побережья даже не слыхали обо мне. Я написал письмо Питу: «В газетах уже распределили призовые места на забеге на 5000 метров в воскресенье. (1) Лэш, (2) Брайт, (3) Локнер, (4) Отти, (5) Декард. Они даже не знают, что я бегу. Но если я справлюсь с этой жарой, я обгоню Брайта и напугаю Лэша – и тогда они напечатают мое имя». Я подписался: «Брат, едущий в Берлин».

Я сел на паром, идущий на Рендаллс-Айленд, размялся, потом прилег в теньке – не то чтобы это сильно помогло, там тоже было жарко. За десять минут до забега растянулся, разогрел мышцы и мысленно пересмотрел свой план. Я не надеялся обогнать Лэша – он одержал мировой рекорд в забеге на две мили – но мне надо было прийти вторым или третьим, чтобы получить место в олимпийской сборной.

Когда начался забег, я сделал то, чему меня научил Пит: подобрался к лидерам как можно ближе, с внутренней стороны дорожки, и расслабился. Бегун, идущий первым, всегда в напряжении. Ты один и никого не видишь. Я предпочитал бежать прямо за лидером и смотреть на его ноги. Если он бежал на расстоянии фута от бордюра, я бежал на расстоянии трех дюймов от бордюра, так что физически моя миля была короче. Мне нравилось выстраивать стратегию. Я всегда помнил о тех, кто бежит позади меня или сбоку, кто может меня окружить. Если я бежал со спортсменами, которые, как считалось, могли обогнать меня, я должен был приложить свой ум, так что когда я тренировался, я ускорялся первые пятьдесят ярдов на каждом круге и затем замедлялся до обычного темпа. Когда я делал так на соревнованиях, я заставлял своих соперников догонять меня каждый раз, когда я ускорялся. В конечном счете это истощало их силы и к последнему кругу я оставлял их позади.

Сначала мы бежали плотной группой. Я был, кажется, десятым из шестнадцати бегунов. Брайт был впереди меня. Бежать еще было долго, так что я не особо напрягался. Через полторы мили один парень упал от перегрева и мы все прыгали через него. Потом Брайт тоже перегрелся: яркое солнце немилостиво к бледнокожим, рыжим, светловолосым парням. Я бежал рядом и пытался приободрить его, чтобы он держался, но Брайт стер ноги до крови, когда неделю назад бежал на 10000 метров, и боль была невыносимой. Я восхищался его попыткой. Мне отчаянно хотелось обогнать его, но не таким образом.

Перед последним кругом Лэш был впереди, Декард сразу за ним, а я – сразу за Декардом. Мы трое вырвались далеко вперед от остальных. И тогда, когда я должен был разыграть свою карту и нацелиться на Лэша, я несколько секунд медлил. Я говорил себе: «Как ты можешь обогнать чемпиона мира, человека, который вырвал рекорд у финнов?» Вместо того, чтобы догонять его, я с восхищением уставился на его спину. Перед последним поворотом Декард сдвинулся на вторую дорожку, так что мне пришлось перейти на третью. Я встрепенулся, обошел его и побежал по второй дорожке, прямо за Лэшем. Затем некоторое время мы боролись, я мчался прямо за ним – я против чемпиона. Но чемпионы не сдаются. Мы вместе пересекли финишную черту.

Поскольку я догнал Лэша, то думал, что выиграл, но тут объявили победителем его. Я покинул дорожку, не поздравив Лэша. Но я об этом не думал. Никто не знал меня, бегуна с Западного побережья; комментатор называл меня «темной лошадкой» из-за моей черной одежды. Я отправился в раздевалку, но кто-то ворвался туда за мной и повел меня обратно, и судья дал мне грамоту с надписью «Первое место». Съемка подтвердила ничью. Это было великолепно. Но, что еще лучше, нью-йоркские газеты, наконец, стали писать мое имя правильно.

От друзей и родных посыпались поздравительные телеграммы. Я не только подтвердил свои возможности для себя и Пита, я еще и вошел в олимпийскую сборную.

Те, кто не попали в сборную, повели себя как джентльмены, поздравили нас и пожелали хорошей поездки в Берлин. Никаких эмоций, только «счастливого пути». Сейчас все по-другому. Кто не попал в сборную, может плакать и падать духом. В мое время никто не падал на дорожку и не рыдал как ребенок. Мы проигрывали достойно. А когда кто-то выигрывал, он не вел себя как владыка мира. Атлеты в мои дни вели себя скромно.

Я думаю, в те дни мы были более сдержанны. Сейчас у спортсменов лучше развиты мускулы, у них лучше составлены программы тренировок, обувь у них легче, а покрытие на дорожках позволяет быстрее бежать – но некоторые не могут выигрывать или проигрывать в позитивном настрое. Может, это потому, что пресса давит на спортсменов; может, дело в деньгах. В мои дни мы соревновались из любви к спорту. Может, кто-то и принимал стимулирующие лекарства, но никто не хотел выигрывать нечестно или вредить своему здоровью. В мои дни мы хлопали выигравшего соперника по спине, желали ему удачи и все.

При этом я не утверждаю, что не испытывал эмоций. Я просто скрывал их в себе, как и всегда. Но внутренне мальчишка-хулиган из Калифорнии, старшеклассник, был переполнен радостью от того, что победил.

На следующий день я зарегистрировался в олимпийском штабе, где меня измерили, чтобы подогнать мою официальную одежду: широкие белые брюки, пиджак цвета морской волны с олимпийским щитом на каждой пуговице. И еще соломенная шляпа. После того, как я получил одежду для бега – атласные шорты, майку из тонкой шерсти – я запаковал свои «счастливые» шорты и отослал их домой. Туфли я оставил свои.

После этого нам рассказали, как вести себя на СС «Манхеттен» - нашем корабле до Берлина – и на Играх. С нами говорили, будто мы были детьми.

Корабль покинул порт 15 июля, в среду, и мы отправились на одиннадцатую Олимпиаду. Все собрались на верхней палубе для общего снимка, который поместили на первую страницу многие газеты. Над головами летали самолеты и небольшие дирижабли, которые то поднимались ввысь, то опускались. Провожающие скандировали: - «Ура! Ура США! А-м-е-р-и-к-а!» Пароход с двумя дымовыми трубами, выкрашенными в красный, белый и синий, вез 1064 пассажира. Из них 334 были спортсменами, 354 – судьями, официальными лицами, тренерами, журналистами, сопровождающими и родственниками.

Атлеты ехали во втором классе. Я делил каюту с Билли Брауном, прыгуном, который, как и я, был одним из самых молодых спортсменов в своем виде. Внутренние помещения корабля были великолепны. Мне больше всего нравился большой танцевальный зал. Хотя я не был Фредом Астором, но был легок на ногу, и у девушек постарше, к счастью, имел большой успех. Мне также нравился вальс, медленный и плавный. Но однажды вечером разыгрался шторм и корабль стал качаться на волнах, так что многие скользили по полу. Один из наших застенчивых спортсменов врезался головой в женщину-атлетку, которая из-за этого нечаянно попала к нему в объятия. Все остальные судорожно цеплялись за стены. Когда корабль качнулся в другую сторону, скромник высвободился и, краснея, убежал из зала.

Больше всего меня поразила еда. В первый раз, когда я вышел поесть, мне достался сэндвич, проткнутый зубочисткой, с оливками – он был большой. Выбор блюд на борту превосходил всякое воображение – и все это было для нас бесплатным. Во время принятия пищи на каждом столе была не просто корзинка со сладкими булочками, а с шестью видами сладких булочек. А вот неполный список блюд, как писала «Лос-Анджелес Таймс»: «Обед: ростбиф, запеченный картофель, тушеный сельдерей, молоко, чай, печеные яблоки. Мы съели семьсот фунтов говядины. Ужин: куриный суп, жареные цыплята, клюквенный соус, картофельное пюре, горошек, мороженое, сладости».

Я не мог себя контролировать. К прибытию в Германию я набрал не меньше десяти фунтов.

Когда я не набивал живот, то отправлялся на палубу первого класса потренироваться с другими спортсменами. Палуба шла вдоль всех бортов корабля, не прерываясь. У левого и правого борта были шкафы с бочонками пива. После беговой тренировки мы выпивали по стакану пива и отправлялись обратно во второй класс.

В свободное время я коллекционировал сувениры: пепельницы, полотенца и всякое такое. Бывшему малолетнему преступнику, маленькому воришке, мне это давалось легко – и я заметил, что почти все делают то же. Я также старался познакомиться и завести дружбу со всеми моими спортивными героями. Старшие спортсмены взяли меня под свое крыло.

Все киноактеры, такие как Хелен Хейз и Джо Е. Браун (которые после Игр сошлись очень близко), ехали первым классом, как и официальные лица олимпийской сборной. Комитет состоял, по большей части, из богатых парней; вы могли бы сказать, что они были господами, а мы – слугами. Сейчас Комитет держит себя по-другому. Они уважают спортсменов, а спортсмены уважают их.

Ночью мы оставались на своей палубе, разве что кого-нибудь приглашали наверх, как Элеанор Холм, олимпийскую чемпионку по плаванию 1932 года, самую лучшую пловчиху в стиле плавания на спине в мире. Она познакомилась с Уильямом Рэндольфом Херстом Мл., когда тренировалась в первом классе, и они близко сошлись. Олимпийские шишки увидели, как она танцевала с Херстом, и им не понравилось, что она покинула общество спортсменов. Потом они увидели, что она пьет шампанское, и это решило дело. Должно быть, ее сначала предупредили, я точно не знаю. Думаю, они связали одно с другим, и на следующий день Эвери Брандейдж вызвал ее на ковер и исключил из сборной.

Брандейдж очень строго придерживался правил бесплатных любительских спортивных выступлений, но все же он был лицемером. Он осуждал атлетов, что они берут деньги то здесь, то там, но все мы добывали деньги в обход правил. Каждый доллар был на счету, особенно во времена Депрессии, но до сих пор эти правила нарушаются. Я скажу так: никогда не встречал спортсмена мирового уровня, который был бы любителем в полном смысле этого слова.

Вспомним, что случилось с великим Джимом Торпе. Он был индейцем, которому негде было взять денег даже на еду, так что он играл в бейсбол как профессионал за двадцать долларов, и его за это лишили медалей и разбили ему сердце. Жаль было смотреть, как с ним обращаются, будто с осужденным преступником. Фактически, это было просто смешно, так что десять лет назад все медали вернули его семье. Когда я установил мировой рекорд по бегу среди старшеклассников, то отправился в небольшое путешествие с выступлениями вместе с Джимом, которое оплатили Киванисы Торранса, они просто пытались помочь Джиму. Я дал короткое интервью «Спортивная жизнь старшеклассников сегодня». Он надел головной убор с перьями, попозировал, сказал несколько слов и получил десять долларов.

Почти все считали, что наказание для Элеаноры Холм слишком уж жестокое. Старшие спортсмены запротестовали и просили Брандейджа поставить этот вопрос на голосование. Я подумал, что если Холм исключили, то и 95 процентов сборной надо было исключить за распитие пива. Брандейдж отказал, считая, что должен принимать решения единолично. Как диктатор с железным кулаком, он повелевал, а остальные должны были слушать. Не думаю, что голосовали даже другие члены Комитета. Конечно же, Херст тут же нанял Холм в качестве корреспондента, так что она все же попала на Олимпиаду. Но не участвовала в соревнованиях. Потеря для нас.

Мне это не нравилось, но что сделано, то сделано. Кроме того, вскоре мы причалили в Гамбурге и сели на поезд до Берлина, и мне предстояло свое собственное испытание.



Прямо голливудский (или советский) фильм про спортсмена – как только мальчик, а потом юноша берется за ум и тренируется, то тут же начинает побеждать даже тех, кто, как считается, заведомо сильнее него. Впрочем, не надо чересчур удивляться. Да, Луи Замперини в начале своей спортивной карьеры учился в школе, но он был на год старше одноклассников (из-за второго года в средней школе), так что по возрасту был ближе к студентам. Но, например, упомянутые Брайт и Лэш были старше Замперини на несколько лет и тренировались дольше. Второе, о чем следует упомянуть (и о чем здесь не говорится, а говорится у Хилленбранд), Луи Замперини (как и многие спортсмены-рекордсмены) обладал редкой физиологической особенностью, которая ему помогала – у него было такое строение бедра, что позволяло ему делать очень большие (двухметровые) шаги и, таким образом, быстро бежать (и ноги у него были длинные, а вообще рост составлял 177 см, довольно много по тем временам). Впрочем, без тяжелых тренировок и силы воли это не сыграло бы большой роли, так что чемпионом Луи стал благодаря своему упорству, силе воли и, конечно, помощи брата, без которого у него вряд ли бы что вышло.

Спортивные трусы из старого маминого платья! Да еще с зашитым «кусочком чудесного плаща». Ох, как трогательно, ми-ми-ми. :rolleyes:

Девушки! Вот оно как было. :dance2:Однако, слишком настойчивая не понравилась. :)

Бедный недокормленный ребенок добрался до шведского стола. :) Для тех времен – действительно, довольно роскошно, для наших – ну, хорошая отельная «пятерка», ничего особо недостижимого. Впрочем, надо помнить, что тогда все было «натуральное» и «органическое».

Н-да, «социальное неравенство» было еще в полном объеме. Интересно, что пока ничего не говорится про негра Оуэнса (тоже бегуна и рекордсмена), там еще и расизм во все поля был.
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • Всемирная пандемия глупости

    На работе - сотрудница уверяет, что "коронавирус придумали, чтобы сократить население Земли". Мама уверяет, что подростков будут прививать и у них…

  • (no subject)

    Температура еще есть (38), но чувствую себя намного лучше, слабость почти ушла. Ночь прошла нормально.

  • (no subject)

    Сделала прививку сегодня в 11 часов (ну, ту самую, с чипом, ха-ха). Буквально часа через три меня накрыло такой слабостью, что я едва досидела на…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments