Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:

Перевод книги "Дьявол, преследующий меня по пятам"

Поскольку эта книга не переведена на русский язык, я взялась за перевод сама. По сравнению с "Несломленным" Хилленбранд здесь довольно много новых подробностей, да и "голос" самого героя повествования слышать интересно. Поскольку книгу вряд ли будут переводить на русский, я не испытываю особых угрызений совести по поводу пиратского перевода, к тому же, я никакой выгоды не извлекаю (кроме морального удовлетворения и практики в переводе с английского).


Выкладываю по главам. Итак, глава 1.

Дьявол, преследующий меня по пятам


Л. Замперини, Д.Ренсин


Синтии, моим детям: Сисси и Люку, моему внуку Клейтону

«Женевская конвенция» 1929 года касательно обращения с военнопленными:

«Статья 2: Военнопленные находятся во власти враждебного государства, а не во власти отдельных людей или воинских подразделений, которые захватили их в плен. С ними следует обращаться гуманно и защищать, особенно от актов насилия, оскорблений и публичного любопытства. Подвергать их репрессиям запрещено».

«В тихом море не станешь хорошим моряком».

Глава 1


Тот скверный мальчишка c конца улицы


Меня всегда называли «Счастливчик Луи».

И понятно, почему. Ребенком я причинял немало неприятностей родителям и соседям и, по большей части, избегал наказания. В пятнадцать лет я круто изменил свою жизнь и стал подающим большие надежды спортсменом-бегуном; несколько лет спустя отправился на Олимпиаду 1936 года, в колледже дважды был чемпионом в беге на милю в Национальной ассоциации студенческого спорта: мой рекорд продержался многие годы. Во время Второй Мировой войны мой самолет-бомбардировщик потерпел крушение над Тихим океаном, когда мы, по иронии судьбы, выполняли спасательный вылет. Все думали, что я погиб. Но я выжил и продрейфовал на спасательном плоту две тысячи миль за сорок семь дней, а потом японцы спасли/захватили меня и я выдержал два года пыток и унижений, смотря в лицо смерти больше раз, чем мог запомнить. Как-то мне все же удалось вернуться домой, и люди назвали меня героем. Не знаю, почему. По мне так герои – это те, кто лишился руки или ноги – или жизни – и их семьи, что потеряли их. А все, что я делал на войне, это выживал. Пытаясь как-то примирить свои чувства с реальностью, я скатился до гнева и алкоголизма, почти потерял мою жену, семью, друзей, упал на самое дно, но взглянул вверх – в буквальном и фигуральном смысле – и нашел свою веру. Годом позже я вернулся в Японию, встретился лицом к лицу с тюремными охранниками, которые теперь сами сидели в тюрьме, и простил даже самых жестоких. Дома я занялся организацией лагеря для трудных подростков, сбившихся с пути, как я когда-то или даже хуже, и стал рассказывать свою историю всем, кто хотел слушать. Я всегда удивлялся, как люди на нее реагировали. И тогда я увидел свою цель, ту же, что есть у меня и сейчас: вдохновлять людей и помогать им, подавая хороший пример, оказывая сильное и постоянное влияние на них.

Меня всегда называли «Счастливчик Луи». И понятно, почему.

Я родился в Олеане, штат Нью-Йорк, 26 января 1917 года и был вторым из четверых детей. Мой отец, Энтони Замперини, прибыл из Вероны, Италия. Он вырос у прекрасного озера Гарда, где когда-то подростком работал садовником у адмирала Дьюи. Отец был немного похож на Берта Ланкастера, не такой высокий, но с телосложением боксера. Его родители умерли, когда ему было тринадцать, вскоре после этого он отправился в Америку и стал работать на угольной шахте. Сначала он работал лопатой и дышал черной пылью. Затем водил большую электрическую платформу, которая вывозила из шахт уголь. Он тяжело работал всю свою жизнь, никогда не был праздным и всегда зарабатывал деньги. Но он хотел большего, так что накупил книг и стал сам учиться на электрика.

Энтони Замперини был не то чтобы тем, кого бы вы назвали выдающимся умом, но он был мудр, а это даже важнее. Его мудрость поддерживала нас.

Моя мать, Луиза, была наполовину австрийка, наполовину итальянка и родилась в Пенсильвании. Красивая женщина, среднего роста и телосложения, мама была очень жизнерадостной и хорошо рассказывала истории. Она любила вспоминать те давние дни, когда мой старший брат Пит, мои младшие сестренки, Вирджиния и Сильвия, и я сам были маленькими. Конечно, так делают большинство матерей. Ее любимыми историями – может быть, потому что самыми многочисленными – были истории, как я избегал серьезной травмы или худшего.

Она начинала с того, что, когда мне было два, а Питу – четыре, мы оба заболели двусторонней пневмонией. Доктор в Олеане (в центре штата Нью-Йорк) сказал нашим родителям: «Вам бы следовало увезти детей из холодного климата туда, где теплее. Если вы поедете в Калифорнию, они выживут». У нас было мало денег, но родители не колебались. Мой дядя Ник жил в Сан-Педро, к югу от Лос-Анджелеса, и мои родители отправились на запад.

На центральном вокзале мама зашла со мной и Питом в вагон. Но через пять минут, обернувшись, она не увидела меня. Оно обыскала весь вагон и два соседних, но не обнаружила меня. Обезумев от тревоги, она потребовала у кондуктора вернуться в Нью-Йорк, не слушая никаких возражений. Там она меня и нашла, стоящего на платформе и лепетавшего на итальянском: «Я знал, что ты вернешься. Я знал, что ты вернешься».

Еще ее любимые истории:

Когда мы приехали в Калифорнию, то жили на Лонг-бич, и однажды наш дом посреди ночи охватил пожар. Отец сгреб в охапку меня и Пита и быстро вынес нас на лужайку перед домом, где ждала мать.

- Пит здесь, - сказала она, пока отец переводил дыхание. – Но где же Луи?

Отец показал:

- Вот Луи.

- Нет! Это же подушка.

Отец ринулся обратно в горящий дом. Глаза и легкие тут же заполнил дым, он вынужден был ползти на коленях, чтобы что-то видеть и дышать. Но он никак не мог найти меня, пока не услышал мой кашель. Он пробрался в мою комнату и, пошарив под кроватью, нашел меня. Схватив меня, он побежал к передней двери. На крыльце на него упала горящая деревянная перекладина и обожгла ноги, но он бежал дальше, и мы спаслись.

Не последний раз я оказался на волосок от смерти.

Когда мне было три, мать взяла меня на большое соленое озеро, в Редондо-бич. Она посадила меня в воду, на ступеньки на мелком месте и стала болтать с парой приятельниц, держа меня за руку, так что я не должен был никуда деться. Пока она разговаривала, я начал тонуть. Она повернулась и увидела только пузыри на поверхности. Понадобилось некоторое время, чтобы откачать меня.

Через несколько месяцев мальчик-сосед чуть старше меня предложил мне бежать наперегонки. Я жил на улице, которая походила на букву «Т», и надо было добежать до угла, пересечь другую улицу и первым дотронуться до стены дома на другой стороне. Он все время бежал впереди и почти пересек улицу, когда я добежал до угла. И тогда его сбила машина. Я побежал домой, напуганный до смерти, отодвинул вентиляционную решетку и залез под дом. Я видел искалеченное тело мальчика на бетоне, которое забрала машина скорой помощи. Я не знал даже его имени; я не знаю, выжил ли он. Я знаю, это не моя вина, но я всегда чувствовал себя виноватым за то, что принял его вызов – и чувствовал облегчение за проигрыш в моей первой гонке.

Мать любила часто напоминать мне о тех временах, говоря: «Мы приехали в Калифорнию, чтобы ты жил, а ты тут умираешь почти каждый день!»

Отец стал работать машинистом Тихоокеанской Электрической Железной дороги, эту компанию называли еще «Большие Красные вагоны», из-за цвета их вагонов, и мы купили дом на Грамерси-стрит в Торрансе, чистом промышленном городке, который притулился у окраин Лос-Анджелеса. Там все еще было больше полей, чем домов, ячмень достигал трех футов в высоту. Поначалу, думая, что мы снимаем дом, наши английские и немецкие соседи подали против нас петицию. Они не хотели, чтобы на их улице жили «итальяшки». Но у них ничего не вышло. У меня все еще сохранилась копия этой сделки; там написано, что дом запрещено продавать кому-либо, кроме «белых людей европеоиодной расы». И хотя мы вполне подходили под определение, оно все-таки было несправедливым. Мои родители были тружениками, честными, хорошими людьми, вынужденными защищать свои права и самих себя. В конце концов они платили добром за зло и, просто будучи сами собой, завоевали расположение всех соседей. Двенадцать лет спустя мой брат и я были названы в газете «Торранс Геральд» «Любимыми сыновьями Торранса». После Второй Мировой войны, когда родители собрались переезжать, те же соседи, что сначала хотели выгнать нас, написали им письмо с просьбой остаться.

Моя мать была домохозяйкой. Она была строгой, но справедливой. Каждое утро перед школой мы убирали дом. Самые чистые дома на свете – итальянские. Она также превосходно готовила: лазанья, ньокки, ризотто – и мы много времени проводили с семьей. Всегда, сколько я себя помню, в нашем доме звучал смех, и двери были открыты для друзей. После обеда мы гуляли по кварталу и болтали, потом возвращались домой и играли музыку. Мать играла на скрипке, отец – на гитаре и мандолине. Дядя Луис, брат матери, играл на любом инструменте. Отец смотрел на наше собрание и одаривал всех своей доброй улыбкой на миллион долларов. У каждого должна быть возможность такого рода счастья.

Когда пришла Депрессия, родители жертвовали всем ради семьи. Отец сначала оплачивал счета, а остальное тратил на еду и одежду. Если еды не хватало, я стрелял уток, болотных курочек или диких кроликов на обед. Или мама посылала нас собирать морские ушки на берегу во время отлива – обычная пища бедняков в те дни. Хотя денег у нас было мало, владельцы небольших магазинчиков вели себя по-доброму, потому что мы все были в одной лодке, объединялись и помогали друг другу. Не хотелось бы второй Депрессии, но хорошо бы случилось что-то, чтобы мы снова собрались вместе. Что-нибудь позитивное.

Я не считал, что чем-то отличаюсь от друзей, пока не перешел в среднюю школу, где чувствовал себя до болезненности неловко. Все говорили по-английски лучше меня. По-итальянски я уже говорить не мог, но пришлось остаться на второй год, потому что я не понимал учительницу. Она позвонила родителям и сказала: «Вам следует говорить дома по-английски».

Мы так и делали, но, разве что, когда кто-то специально говорил об этом. Отец считал, что говорить по-итальянски легче, он неправильно произносил многие английские слова и путал их значения. Например: «Возьми-ка мусор и подмети дорожку». Мы понимали, что он имел в виду, и он понимал, что мы понимаем, так что у нас проблем не было.

Мать говорила лучше и в конце концов я навострился говорить по-английски и по большей части забыл итальянский, кроме нескольких ругательств. Но акцент у меня был достаточно грубый, чтобы дети продолжали меня дразнить. Хотя я родился в Америке, но чувствовал себя чужаком. Каждую перемену меня окружали насмехающиеся, пинающиеся, тыкающие кулаками и бросающие камни дети. Их цель была в том, чтобы довести меня до истерики, когда я ругался на итальянском. «Brutta bestia!» (грязное животное). Чем дольше это продолжалось, тем больше я негодовал.

Кроме того, я был некрасивым ребенком, с тощими ногами, большими ушами и массой жестких, похожих на проволоку черных волос. Я никак не мог заставить их лежать ровно. Я мазал их помадой и даже оливковым маслом. Я мыл на ночь голову и надевал на волосы нейлоновый или шелковый чулок. Поскольку я тратил немало времени на прическу, каждый, кто дотрагивался до моих волос, вызывал у меня злобу. Я даже не оглядывался, кто это, просто поворачивался и бил. Однажды я толкнул учительницу. Другой раз ударил девочку с воплем: «Не трогай мои волосы!»

Из-за всего этого меня часто били, и мне хотелось убить зачинщиков. Я сказал об этом отцу, и он сделал мне несколько свинцовых гантелей, боксерскую грушу и научил меня боксу. После шести месяцев занятий я мог избить тех, кто травил меня. Однажды я загнал преследовавшего меня мальчишку в умывальную комнату; несколько раз ударив его, я затолкал ему в рот бумажные полотенца и так оставил. К счастью, другой мальчик нашел его вовремя. Когда об этом узнал директор, он отослал меня домой, а там отец меня наказал.

Если я не желал отомстить, то отчаянно хотел быть первым. Например, я помню земляную кучу во дворе школы и большого мальчика, который взобрался туда и сказал: «Я король горы!» Я хотел участвовать в этой игре и стать королем горы, но он столкнул меня вниз. Однажды мать испекла яблочный пирог и дала кусок мне в школу. Я отдал его тому большому мальчику. И он позволил мне взобраться на гору.

Однако чаще всего мое желание оставалось неисполненным. Меня не принимали за своего и я следовал своим путем. И путь этот заводил меня все дальше в неприятности, и я тешил свое самолюбие и чувствовал себя лучшим, когда творил все более и более худшие вещи.

Это было совсем неправильно.

Курение. Я стал курить в пять лет. Сначала из любопытства; я вдохнул немного дыма и почувствовал головокружение. Но вскоре, шагая каждое утро в школу, я внимательно следил за проезжающими машинами. Если кто-то выбрасывал окурок в окошко, я подбегал, подбирал его и делал несколько затяжек.

Однажды меня случайно поймал за этим полицейский на мотоцикле. После этого он сторожил меня у дома и провожал до школы, так что я больше не мог курить.

Когда я стал старше, то рыскал по магазинам и вестибюлям отелей, выискивая окурки. Длинные я сохранял для себя; короткие засовывал в бумажный пакет. Потом я отправлялся в свою любимое место на Три-роу – длинную глубокую канаву у железнодорожных путей, обсаженную эвкалиптами – там я отрезал черные кончики, развертывал бумагу и ссыпал табак в жестяную коробку «Табак принца Альберта». Этот табак я продавал ничего не подозревающим курильщикам трубок как «немного подпорченный» табак за десять центов, половину от продажной цены.

Я пробовал жевать табак – в классе. Учитель подумал, что это жвачка. «Луи, выплюнь это немедленно!» Вместо этого я проглотил табак и почувствовал себя, как отравившийся пес.

Почти каждую субботу вечером родители запихивали нас, детей, на заднее сиденье своей старой машины и мы ехали в Сан-Педро, делать покупки в итальянском магазине. Потом мы навещали родственников. Я вдыхал запах крепких черных сигар, лежащих в пепельницах и поджидал, когда можно будет допить остатки из бокалов для вина, а не пить детский имбирный эль.

Когда я перешел в третий класс, директор решил, что с него довольно. Он разложил меня на своих коленях и отхлестал широким ремнем, висевшим в его офисе. Днем, дома, родители увидели пурпурные синяки у меня сзади, когда я переодевался.

- Что с тобой, милый?! - спросила мать, называя меня ласково, как привыкла.

- Директор избил меня, - ответил я, как будто он был каким-нибудь злодеем.

- За что? – спросил отец.

- Застал за курением.

Отец разложил меня на своих коленях, спустил штаны и врезал по тем же самым синякам. Да, я это заслужил. Хотя я не плакал. Я никогда не плакал. Но и курить не перестал.

Вскоре меня называли не иначе как «тот скверный мальчишка с конца улицы». Я мог пытаться вести себя невинно, как ангел, но другие родители запрещали мне даже приближаться к их детям. Я догадывался, что веду себя плохо. Я часто ругался. Я портил вещи. Я помыкал другими детьми. Я никогда не задумывался о последствиях.

В школе девочки часто ябедничали на меня за мои шалости. Я не обращал на них внимания. Но когда я хотел их внимания, то не получал его. В отместку я приносил в класс головку чеснока, жевал ее и дул в их сторону. Некоторые девочки так выходили из себя, что били или пинали меня. А я за это бегал за ними и дергал за волосы.

По большей части я наносил вред самому себе. Однажды я упал на трубу. Ее острый край вырвал изрядный кусок мяса из моего бедра. В другой раз я прыгнул на толстый ствол бамбука. Он сломался и почти отрезал мне палец на ноге, который держался лишь на полоске кожи. Мама держала его, пока миссис Кобурн, медсестра, жившая по соседству, промывала рану и зашивала ее. Потом мама крепко забинтовала палец, и чудом все зажило.

Когда я еще был в начальной школе, то однажды ради забавы забрался на буровую вышку. Ступеньки деревянной лестницы рассохлись на солнце. Одна из них сломалась, и я пролетел двенадцать футов, приземлившись на рифленую крышу насосной установки, затем провалился в дырку маслосборника, десяти футов в глубину, наполненного нефтью. Плавать в нефти невозможно. Я тонул, как камень, пока ногами не коснулся буровой трубки, давным-давно утонувшей в черной жиже. Я встал на нее, затем ухватился. К счастью, она изрядно проржавела, руки удержались на ней, и я дюйм за дюймом подтягивался, пока не выбрался на поверхность, а потом вылез наружу.

После этого я отправился домой весь в мазуте. Глаза щипало так, что я едва мог видеть. Соседи меня не узнавали; может быть, они думали, что я – Чудовище из Черной лагуны. Даже мать не вполне была уверена, что это я.

- Милый, - позвала она, - это ты?

Отец только что пришел домой с работы и извел на меня целый галлон скипидара, отчищая мазут малярной щеткой. Начал он с головы. Ребята, эта штука жутко жгла. Потом он посадил меня в ванну с горячей водой. Я думал, кожа с меня слезет.

Родители прилагали много усилий, чтобы исправить меня, но в то время никто не задумывался о психологической помощи детям, тем более, детям из бедных семей, а тогда я просто убегал. Так что им оставалось разве что молиться за меня. Когда мне исполнилось двенадцать, я совсем отбился от рук, в голове моей роились хитрые замыслы, направленные на одни только шалости.

Несколько из них я помню до сих пор.

Мы с друзьями брали длинные проволочки и запихивали туалетную бумагу в прорези для возврата монет. Позже мы возвращались и изогнутыми проволочками выковыривали туалетную бумагу и деньги, которых хватало до следующей недели.

Однажды машинист Красного Вагона не остановился, когда мы стояли на остановке, и мы были вынуждены ждать следующего поезда. Тогда мы намазали на рельсы, там, где он останавливался, густой слой тавота и стали ждать. Каждое утро на поезд садились три женщины, работающие в Гардене. Они, как обычно, стояли на платформе, и, когда поезд подъехал к станции, машинист нажал на тормоз – но продолжал ехать. Женщины завопили, как резаные, они решили, что машинист игнорирует их намеренно, чтобы они опоздали на работу. Машинист же недоумевал, что случилось. В конце концов, ему удалось остановить поезд, он вышел, ступил на рельсы, поскользнулся и упал. Теперь он все понял. Он собрал землю и присыпал ею тавот. Тогда он сдал назад, женщины сели в поезд и теперь машинист выслушал все, что они о нем думают.

Я знал, кто в городе делает пиво и вино. Это были мелкие бутлегеры – и соседи – которые так пытались хоть что-то заработать в Депрессию. Они продавали половину, а половину выпивали сами. В субботние вечера, когда все ходили в кино, мы забирались в дома и крали спиртное. Потом мы прятали его в яме, которую вырыли на пустыре на Три-роу. Наши жертвы ничего не могли поделать: даже если мы нагло слонялись вокруг нетвердой походкой, они не могли пожаловаться, чтобы не выдать себя.

После того, как меня застукали за распитием пива на Хермоза-бич, я придумал, как избежать ненужного внимания. Я подрабатывал в молочной (деньги оттуда в основном шли на покрытие последствий моих проделок). Я взял бутылку из-под молока, выкрасил ее белой краской изнутри и снаружи. Я перевернул ее вверх дном и поставил на газету, где она и обсыхала на солнце три дня. Потом я наполнял ее вином или пивом и отправлялся на пляж, полицейские же думали, что я – добропорядочный ребенок, пьющий молоко.

Другим обычным розыгрышем был звон в церковные колокола, чтобы разбудить весь город. Я забрался в башню, привязал струну от пианино к колоколу, а свободный конец сбросил со стены. Потом я спустился, подобрал струну и взобрался на перечное дерево. Когда люди исчезли с улиц – это случалось обычно около половины десятого – и стемнело, мы с приятелем начали дергать за струну. Дин-дон! Дин-дон! Я увидел, как начали зажигаться окна в домах, кое-кто из жителей выбрался наружу. Одна женщина стояла под нашим деревом и говорила:

- О, мама миа, это же чудо!

Чудом было то, что она нас не увидела.

Когда прибыли пожарные и полиция, я ретировался.

Больше всего мне нравилось красть пироги в магазине Мейнцнера. Я стал так делать после того, как один из парней, работающих там, захлопнул дверь прямо перед нашими носами, когда мы с приятелями спросили, не могут ли они отдать нам неудавшиеся пироги – как рестораны часто делают с оставшимися кобблерами в субботние вечера (кобблер – алкогольный напитак из вина, сахара и лимона). Несколько недель спустя еще одна банда повторила наше преступление, была поймана и наказана за все кражи. Я хотел, чтобы полиция знала, что другие преступники на свободе, так что мы украли еще несколько пирогов. На следующий день торрансовская газета вышла с заголовком: «Банда у Мейнцнера орудует снова».

За некоторые проступки мне до сих пор стыдно.

Когда мне было восемь, я работал на молочной ферме. Бык пришел в ярость и напал на меня, я был вынужден быстро взобраться на изгородь, сильно поцарапался и набил синяков. Позже я взял свою пневматическую винтовку «ББ Дэйзи» и выстрелил перцем прямо в его большую мошонку. Излишне говорить, что от этого он обезумел.

Однажды я разносил газеты, и меня укусила собака. Тогда я опять использовал свою винтовку, и больше она меня не беспокоила.

Я постоянно стрелял в девочек комочками бумаги и ваты, за что меня ставили в угол классной комнаты лицом к стене. Но когда учительница поставила меня туда за выстрел, которого я не делал, то я проколол шины ее автомобиля.

Роджер, одноклассник, с которым я враждовал, толкнул меня в спину. Я подстерег его после школы и избил до крови. Позже он вместе с отцом пришли к нам во двор и обвинили меня в том, что я разбил бедный роджеров нос. Отец Роджера так неистовствовал, что мой дядя Берт спустил его с крыльца и сломал нос ему.

Скоро я окончательно превратился в хулигана, обиженного на весь мир. Но, хотя мы были бедны и мне приходилось нелегко в некоторых вещах, я не могу сказать: «Мне не дали даже одного шанса». Никто не бил меня до полной покорности, меня не игнорировали. Отец не покупал выпивку вместо еды. Моя мать не была сварливой и злой, или бесхозяйственной неряхой, или бессловесной забитой женщиной. Мне не подавали плохой пример, я просто делал, что хотел, хотя и любил свою семью, и хотя отец бил меня, я знал, что заслужил это, и уважал его за то, что старается привить мне дисциплину. Я был асоциальным подростком, тем самым квадратным колышком из поговорки, что не войдет в круглую дырку, не ценящим то, что имеет. Через годы я увидел, что это случается и с другими детьми, они растут, вроде бы, совершенно нормальными, и тут, в определенном возрасте – раз! И начинаются проблемы.

</i>
Tags: Дьявол преследующий меня по пятам, Луи Замперини, Несломленный
Subscribe

  • Последние времена

    Последние времена настают.  Вот, правда, последние. Ишь, чего удумали - охотиться они больше не хотят! Копье метать не умеют! Из лука стреляют…

  • Всемирная пандемия глупости

    На работе - сотрудница уверяет, что "коронавирус придумали, чтобы сократить население Земли". Мама уверяет, что подростков будут прививать и у них…

  • (no subject)

    Температура еще есть (38), но чувствую себя намного лучше, слабость почти ушла. Ночь прошла нормально.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment