Юля (julia_monday) wrote,
Юля
julia_monday

Categories:
Продолжение главы 1

Я часто ходил в католическую церковь, нередко босиком. Церковь находилась в восьми кварталах от дома, и однажды я опоздал, потому что валял дурака по дороге. В церкви было много народу, я сел на крайнее сиденье. К моему удивлению, священник остановился, сошел с алтаря, подошел ко мне, схватил меня за ухо и скрутил его. Он сказал:

- Пойдешь и принесешь от матери записку, почему опоздал.

Я так разозлился, что мне захотелось его ударить. Вместо этого я, обозленный, убежал.

Дома я сказал матери:

- Я туда не вернусь. Лучше умру.

После я всегда избегал священника. Это был маленький город. Когда я видел его, идущего по улице, я переходил на другую сторону. Я не хотел, чтобы он снова кричал на меня, доминировал надо мной. Вместо этого мы с приятелем ходили к баптистам. Мать и отец считали, что ходить в церковь – дело хорошее, и давали мне десять центов. Я должен был положить его на тарелку для пожертвований, но я придерживал деньги и тратил их, нанимая маленькую лодку и плавая на ней вдоль волнолома Редондо-бич.

Родители не ходили в церковь. На самом деле они не были религиозны. Кроме того, у нас было слишком мало денег, и когда священник подходил к двери собирать пожертвования, они притворялись, что никого нет дома, и он уходил.

В конце концов я стакнулся со старшими хулиганами и они толкали меня на пересечение черты. Они знали мою репутацию и хотели вовлечь меня во всякие плохие дела. Я позволял им водить себя за нос, пока не натренировался хорошенько во всякого рода бесчинствах, а потом организовал собственную банду. Джон, Билли, я и даже одна девочка были отъявленными негодниками с одним желанием: посчитаться со всяким, кто бросит на нас косой взгляд. А если дело касалось защиты моей семьи, то желание отомстить становилось еще острее.

У нас не было особых правил, но каждый был согласен с одним: они получали приказы от меня. Меня прозвали «Мозг». Я генерировал идеи. Больше всего мы любили воровать; ничто другое не могло сравниться с этим! Я любил перехитрить кого-нибудь, испортить что-нибудь, а потом удрать во все лопатки – восхитительное чувство ухода от погони! Мы крали все – от шоколадных батончиков до частей автомобилей. Если мы счастливо уходили от преследования, мы задирали другие банды, и дело кончалось перебранкой или перестрелкой из пневматических винтовок. Если же нас ловили, то нас разбирала злоба, пока мы не придумывали, как отомстить.

Я все так же тренировался с моими гантелями и боксерской грушей, и потому, не колеблясь, отвечал ударом на удар, хотя обычно не начинал первым. Я никогда не бил лежачего, но уж если лежал я, то обязательно бил наклонившегося.

Неважно, сколько времени проходило с обиды, настоящей или мнимой, я всегда мстил. Неделями я поджидал в засаде парня из соседнего городка Ломита. Я стянул несколько пирогов с его грузовичка, развозящего выпечку, он нажаловался в полицию и меня заставили заплатить. Каждый день я все больше закипал от негодования и желания отомстить. Однажды вечером я увидел его, когда он выходил с приятелем из театра Торранса. Я преследовал их до темного переулка, а потом вызвал его на бой.

Оба парня были старше и больше меня, но когда они засмеялись, я обезумел. Я опрокинул его друга, который потом убежал, а затем я направился к этому стукачу. Я бил и бил его, и не остановился, пока он не скорчился в канаве. Я оставил его там.

Вернувшись домой, я пошел к себе, стянул одежду и, дрожа, скользнул в постель. Должно быть, мне приснился кошмар, потому что я вдруг проснулся, как от толчка, парализованный страхом. Одеяло лежало на полу, комната была ярко освещена. Мать стояла посреди комнаты и плакала.

- Ты ранен. Ты ранен.

Я вытянул руки. Они были измазаны кровью. Простыня и одежда тоже. Но сердце мое замерло, когда я обнаружил, что это не моя кровь.

- Все хорошо, мам, - сказал я. – Я просто подрался.

Мать ушла опять спать, и я умылся. Всю ночь я дрожал, гадая, как сильно избил того мальчишку из пекарни. Когда я дрался, то совсем не думал, что могу кого-то убить.

На следующее утро я заставил себя вернуться на то же место. Моей жертвы там не было. Два дня я сильно волновался. Наконец я увидел его, ведущего грузовичок, его лицо раздулось, и все было обмотано бинтами. Мне хотелось орать и кричать – не потому, что он остался жив, а потому, что я с ним разделался.

С каждым днем мое настроение становилось все неустойчивее – обидчивый, раздражительный, дерзкий – а через мгновение счастливый и довольный. Однажды вечером за ужином родители, которых давно озадачивало мое поведение, в конце концов спросили:

- Почему ты не можешь быть хорошим мальчиком, как твой брат?

Я почувствовал, что мне, как будто, пронзили самое сердце. Но ответил я спокойно:

- Вы больше любите Пита, чем меня.

Родители, в свою очередь, были потрясены таким ответом и мама, глотая слезы, сказала:

- Луи, если бы Господь спросил меня, какого из детей мне оставить, то я бы оставила выбор за Ним. Я не могу сказать, бери того или этого. И не хочу говорить.

- Тогда, - проворчал я, - почему вы всегда цепляетесь ко мне?

- А что я могу сделать? – парировала она. – Это ты, когда тебя просишь выбросить мусор, говоришь: «Секундочку!» и убегаешь!

Я знал, что она могла бы привести еще много подобных примеров, но вместо этого она выскочила из-за стола и убежала в свою комнату плакать. То, что моя мать обижена на меня, разрывало мне сердце, но все, что я тогда сделал, это презрительно усмехнулся, откинулся на спинку стула, а потом встал и ушел в отвратительном настроении.

Я не ревновал к Питу. Не его вина была, что я думал, будто мать любит его больше. Я уважал его. Он был моим героем. Когда он шел куда-то с приятелем и не позволял мне идти рядом, я просто следовал за ними. Если он настаивал, чтобы я возвращался, я обижался, но не приходил в неистовство, как обычно. В детстве брат на два года моложе кажется моложе на десять лет. С другой стороны, мы были близки и часто неразлучны. Мы жили в одной комнате. Мы играли в одни игры. Мы часто спали во дворе, особенно в жаркие ночи.

Я пускал в ход кулаки и тогда, когда дети устраивали ему неприятности. Когда мне было тринадцать, местный хулиган, на фут выше Пита, привязался к нему на улице за полквартала до нашего дома. Он задирал и пихал его, пытаясь вызвать Пита на драку. Пит, однако, не хотел драться. По дороге домой из школы я услышал перепалку и, когда увидел, как Пита толкнули, подбежал к хулигану и врезал ему прямо в челюсть, а затем бросился со всех ног наутек. Он помчался за мной, но я закрылся в доме.

Но сейчас все это не имело значения. Я ненавидел, когда меня сравнивали с Питом. Из-за этого я еще больше отдалился. В доме я держался сам по себе и перенес постель на задний двор. Если кто-то подходил к передней двери, я ретировался в гараж и ждал там, пока посетитель не уйдет. Я даже отказался есть с семьей. Как мне казалось, я жил один и, хотя я чувствовал себя несчастным, мне нравилось так жить.

А вот что мне не нравилось, это когда меня ловили и угрожали отправить в Суд по делам несовершеннолетних в Лос-Анджелесе. Однажды, когда меня схватили за какую-то проделку, начальник полиции Торранса Коллер взял меня с собой в местную тюрьму посмотреть на ее обитателей. Он встал перед решеткой, за которой маялись два парня, и многозначительно указал мне на них. Он спросил:

- А что ты делаешь по субботам?

- Хожу на пляж, - ответил я.

- Когда ты попадешь сюда, - продолжал он, кивая на камеру, - ты не сможешь пойти на пляж.

Потом он сказал:

- Луи, если бы мы не уважали так твою семью, ты бы уже был в исправительной школе. Но я тебя предупреждаю: если будешь продолжать в том же духе, ты там окажешься.

Я понял, что он хотел напугать меня, но просчитался. Я очень любил свою свободу. И внезапно до меня дошло, что надо быть умнее и тогда меня не поймают. Чтобы продемонстрировать свое презрение к властям, я через несколько дней набрал полную руку гнилых помидоров и, выглянув из-за дерева, швырнул ее прямо в лицо полицейскому, а потом сбежал, пока он не протер глаза. Так я всегда делал: бил и бежал, оставляя жертвы ловить мою быстро исчезающую тень.

У отца всегда была для меня работенка, от которой я сбегал при первой возможности. Однажды вместе с моим приятелем Джонни – блондином с большой почти квадратной головой – мы вскочили на ходу в грузовой поезд и вышли из него в Сан-Диего. Переночевали мы в овраге под мостом. Утром я увидел лошадь, бродящую в мелкой воде. Вы знаете детей: мы тут же решили устроить родео. Джонни прыгнул на нее и тут же свалился. Я тоже прыгнул, лошадь взбрыкнула и помчалась, потом я упал на поваленное дерево. Дерево было срублено не очень чисто, у него был острый край, этот край разбил мне коленную чашечку. Я обернул колено двумя платками и крепко их завязал.

Мы попытались поймать попутку домой, но никто не останавливался. К счастью, мы оказались рядом с бензозаправкой, Джонни решительно подошел к одному парню и сказал:

- У нас тут большая проблема. У моего друга разбито колено. Он живет в Торрансе и мы пытаемся добраться домой.

Парень подбросил нас до Лонг-бич. Оттуда я позвонил домой и отец приехал и забрал нас. Мама – моя всегда все прощающая мама – и соседка-медсестра взяли перекись водорода, йод, намазали их и крепко перебинтовали колено.

Но как только я выздоровел, то сразу же снова отправился в путь. В тот раз я и Джонни заснули в товарном вагоне, шедшем на север. Двое бродяг спали там же в другом конце. Перед самым рассветом они попытались обокрасть нас. Колеса стучали так громко, что я не замечал их, пока они буквально не начали шарить по нашим карманам. Я вскочил и заорал: «Джон!» Он вцепился в одного и мы обрушились на них. Они были старше и ответили ударом на удар, но мы знали, как драться, и изрядно их побили. Затем мы скинули их с поезда, который шел со скоростью тридцать миль в час. Я думаю, синяки долго напоминали им о нас, но меня это не очень волновало тогда.

В другой раз мы с Джонни запрыгнули в поезд, идущий на юг, и проползли в другой вагон. Ночью мы увидели бродягу, спящего в вагоне, рука его свешивалась над рельсами. Я сделал то же, но как только я таким образом устроился, поезд круто повернул. Я схватился за ручку тормоза; сопящий бродяга ничего не замечал. Из-за толчка он упал прямо на рельсы, где колеса разрезали его надвое. Я не спал в ту ночь.

Мой брат Пит блистал в нашей школьной команде по бегу на милю и ему всегда хотелось заинтересовать меня бегом. Я же считал, что внешкольная активность для детишек. Разве что я иногда ходил на баскетбольные матчи, потому что я открыл – к огромному своему удивлению! – что ключ от двери нашего дома подходит для задней двери баскетбольного зала. Мы с приятелями проходили на матчи бесплатно, пока кто-то не заметил и не поменял замки.

Я по уши увяз в неприятностях. Директор, мои родители, шеф полиции – все они были сыты мной по горло. Согласно школьным правилам каждый ученик начинал год с сотней очков. Если он терял двадцать из них, его вызывали к директору. Я потерял всю сотню да еще, наверное, пятнадцать сверху. В наказание я должен был перейти в девятый класс с этим дефицитом и не мог заниматься спортом или другими внешкольными делами. Когда мне об этом сказали, я просто рассмеялся. Мне ли было волноваться об этом?

Всерьез я боялся только одного: признания меня психически неполноценным. Трудно поверить, особенно сейчас, но в те времена детей с психическими отклонениями могли стерилизовать, потому что эти болезни считались наследственными. К счастью, все были уверены, что я просто родился с шилом в заднице, а не был сумасшедшим.

Но чего я не знал, это того, что мой брат, устав от визитов полиции к нам в дом и беспокоясь о моем будущем, составил план, как направить меня на путь истинный. Они вместе с матерью отправились к директору и попросили его убрать штрафные очки.

- Мы хотим заинтересовать Луи спортом, - сказал брат. – Это отвлечет его от улицы, поставит цель в жизни.

- Это верно, - заметил директор.

- Но, - продолжал Пит, - если я заинтересую его бегом, а из-за штрафных очков он не сможет заниматься…

Директор нахмурился, но Пит продолжал наступать.

- Если ему дать передышку, дать шанс на то, что можно другим способом обратить на себя внимание и стать известным, это может сработать.

Директор уступил, и в феврале 1932 года, когда мне исполнилось пятнадцать – я родился в январе, поэтому пошел в школу позже, по калифорнийским школьным правилам год начинается с января, поэтому рожденные в январе не пропускают год – я перешел в девятый класс с чистым табелем.

Конечно же, у меня и мысли не было бегать, если за мной никто не гнался.

***

Через несколько недель после начала семестра в школе устраивали соревнование между классами по бегу. Наш класс участвовал. Я оказался одним из четырех мальчиков среди полного класса девчонок. Другие мальчики были слишком толстыми или болели. Так что выбрали и меня. Девочки настаивали на моем участии, отметая все мои возражении. В пятницу, чувствуя себя больным и к тому же дураком, из одного только желания избавиться от девчонок, я отправился на соревнования, готовый сбежать оттуда при первой возможности.

Я скрывался за открытыми трибунами, пока не был объявлен забег на 660 ярдов (600 метров), в котором я участвовал. Я выстроился с остальными в линию на старте и приготовился. Когда прозвучал выстрел из пистолета, я побежал, босой, размахивая руками.

Главный тренер на боковой трибуне расхохотался. Восстановив дыхание, он сказал стоящему рядом Бобу Левеллину, типографу, который был предводителем бойскаутов и иногда был помощником тренера.

- Этот мальчик никогда не бегал, уж это точно.

Он повернулся к Питу и спросил:

- Кто это?

- Мой младший брат.

- Ну, - сказал Левеллин, - может, у него ничего нет – ни дыхания, ни ног, ни формы – но у него есть решимость, а это главное. Он записан в секцию по бегу?

- Нет, - ответил Пит. – Они уговорили его поучаствовать сегодня. Думаю, даже дикие лошади не заставят его бежать снова. Но он способен на многое, если захочет.

Наконец я добежал до финиша. Боль буквально разрывала мою грудь, и это была не душевная боль. Казалось, что кто-то режет меня ножом изнутри без всякой жалости. Я был в очень плохой форме из-за выпивки, курения и неправильного образа жизни. Я, спотыкаясь, ушел с дорожки, зашел за трибуны и подумал: «Никогда больше. Никогда».

Через неделю наша команда должна была соревноваться с командой школы Нарбонн в первом соревновании в этом сезоне. Брат сказал мне:

- Это очень важная встреча. Торранс против Нарбонна. Ты должен бежать.

- Я лучше умру, - ответил я.

- Но ты должен, - настаивал он.

Мы поспорили, но в конце концов Пит был прав. У Торранса не было никого для бега на 660 ярдов, а у Нарбонна было три мальчика. Я записался, отправился на старт и побежал. Сто ярдов до финишной ленты, двое нарбонских бегунов лидируют. Третий немного отстает, а я тащусь за ним. Мне было все равно, выиграю я или нет, я просто делал приятное брату. Тогда я услышал, как дети из моей школы заорали:

- Давай, Луи!

Я и не знал, что кто-то в Торрансе, кроме моих приятелей и директора, знает мое имя. Внезапно я почувствовал прилив адреналина и обогнал последнего нарбонского бегуна почти на фут.

Тем вечером Пит сказал:

- Ты сможешь быть бегуном.

Он знал о том, как шла гонка, и как я рванул в конце.

- Да, но у меня все болит, - пожаловался я.

- Боль пройдет, если будешь тренироваться. Ты закалишься.

- Не знаю…

Пит посмотрел мне прямо в глаза.

- Ты что, хочешь быть нищим бродягой всю жизнь? Или хочешь чего-то достичь? Ты сможешь стать бегуном.

В глубине души я знал, что я уже нищий бродяга. Подросток-бродяга. Я представил, как стою в очереди за бесплатным супом. Я подумал о том, что видел, гуляя у сталилетейного завода Колумбия в Торрансе: в очень жаркий день рабочие волочили тяжелые стальные болванки, истекающие потом, вонючие, грязные. Я подумал: «Ох, парень, не хочу кончить так же». Но сейчас я прозрел горькую правду: лучшая работа, которую я могу получить – это худшая работа из подобных.

Тем вечером я должен был принять решение: сдаться, перестать страдать на беговой дорожке и вновь вести жизнь преступника, или решить, что если не победа, то известность спортсмена, достойна того, чтобы трудиться ради нее. Я должен был признать, что даже то небольшое внимание, что досталось мне как пришедшему третьим, было приятным.

Я продолжал курить и пить, но, хотя и неохотно, занялся тренировками. Пит тренировал меня после школы. К моему возмущению он брал хлыстик, бежал сзади и подхлестывал меня, когда я медлил. Я протестовал, но это срабатывало. Я бегал все лучше. В следующих забегах я приходил вторым, снова третьим и, наконец, первым. Я не мог в это поверить! Потом я выиграл еще раз и еще, и, в конце концов, прошел все этапы соревнований. Я стал пятым по счету, но первым в своей школе. Я получил маленький бронзовый значок, чтобы прикрепить на мой свитер. Я чувствовал себя так, будто этот значок был золотой.

***

Когда школа закончилась, родители стали нагружать меня работой по дому, и она казалась нескончаемой. Пятки мои вновь зачесались.

Джонни и я прыгнули в грузовой поезд в Северную Калифорнию. Я до сих пор помню благоуханную летнюю ночь, когда мы ехали через долину Сан-Хоакин на переходном мостике между вагонами и смотрели на звезды.

У нас было всего несколько долларов, так что мы воровали фрукты из садов. Когда мы прибыли в Сан-Франциско, то были голодны и несчастны, а погода испортилась. Летний дождь на севере может быть холодным. Я украл консервированные бобы из соседнего лагеря бродяг и сбежал с ними. Мы съели бобы холодными, наши тела дрожали.

Во время этого «ужина» я увидел пассажирский поезд, направляющийся на юг. Через окна я смотрел на людей внутри, в тепле, смеющихся. Когда мимо проезжал вагон-ресторан, я увидел, что пассажиры одеты для обеда, они сидели за столами с белыми скатертями. Они пили из хрустальных бокалов, ели с красивых тарелок и выглядели такими довольными. Я никогда не был в вагоне-ресторане, никогда не ехал сам на пассажирском поезде. Я повернулся к Джонни и сказал:

- Парень, мы с тобой дураки.

Он постучал по дну перевернутой банки, чтобы добыть последние бобы.

- Посмотри на этих пассажиров, - сказал я. – Вот она, жизнь. Когда-нибудь я поеду в таком вагоне. Когда-нибудь у меня будет хорошая работа.

Джонни сказал, что хотел бы еще бобов.

Я замолчал, не хотел, чтобы Джонни посчитал меня нюней. Но внутри себя я знал: чего бы этого ни стоило, я пробьюсь. Я не хотел опять быть голодным, грязным и заглядывать снаружи в окна.

- Поехали домой, - сказал я.

Мы наконец нашли поезд на юг, взобрались в открытый вагон и спрятались в темном углу от кондукторов. Один пришел, быстро оглядел вагон, но нас не увидел. Он захлопнул дверь, запер и запечатал ее.

Мы проснулись на следующее утро и ощутили себя будто внутри печи. И поезд никуда не шел. Я попробовал дверь, но она была заперта. Я заметил люк в потолке, но сначала не знал, как открыть его, пока не заметил стальную лесенку с отломанными кое-где перекладинами в углу вагона. Джонни держал меня на плечах, пока я взламывал люк перекладиной от этой лесенки. На это понадобилось несколько часов и я все равно не смог открыть люк полностью. Я кое-как просунул в него голову, ободрав свои большие уши, а потом исцарапал всю грудь. Но все же я сумел выбраться, спустился по стенке вагона, открыл дверь и выпустил Джонни.

Оглядевшись, мы обнаружили, что оказались неподалеку от городка Туларе, и прошли две мили до жилья, чтобы добыть немного воды. Там мы обнаружили и небольшое кафе. В те дни большой стейк можно было купить за тридцать пять центов. Мы опустошили свои карманы и добыли нужную сумму, потом отправились обратно к поездам и вскочили на другой поезд на юг.

Слишком поздно мы обнаружили, что кондуктор еще в вагоне. Мы увидели пирамиду из водопроводных труб двадцать дюймов в диаметре и тридцать футов в длину и забрались внутрь самой верхней из них. Я лежал тихо и неподвижно, слушая, как этот парень рыщет вокруг. Я думал, что мы забрались достаточно высоко, и он поленится лезть на самый верх, но не тут-то было. Ручка его револьвера 38 калибра заскрежетала по металлу, и внутри трубы звук был просто оглушительным. Потом дуло его револьвера ткнулось прямо в наши лица и он потребовал, чтобы мы немедля спрыгнули с поезда. Хотя поезд шел со скоростью тридцать миль в час, мы тут же повиновались и покатились вниз по насыпи.

После того, как мы прошли три мили вдоль путей, мы набрели на небольшую сортировочную станцию. Я увидел платформу, на которую были погружены тележки для руды по три друг на друге. Трое бродяг устроились на нижней тележке. Вот идиоты, подумал я; их легко было заметить. Мы с Джонни вскарабкались на верхнюю тележку. Через час мы помочились на платформу и тут же услышали снизу вопли и ругань.

Недовольные бродяги все еще ругались, когда мы въехали в туннель. Потолок был всего в двух футах над нашими головами. Мы сели, низко пригнувшись, и вдруг нас едва не задушило огромное облако пара, вырвавшееся из паровоза. Мы накинули на головы куртки, чтобы защититься от обжигающего пара. Теперь-то я понял, почему бродяги устроились в нижнем «помещении». Когда поезд выбрался из туннеля, мы с Джонни посмотрели друг на друга и сошлись на том, чтобы залезть на вторую тележку. Но когда мы только собрались перебраться туда, поезд вошел в другой туннель. После второй «паровой ванны» мы кое-как пробрались в среднюю тележку.

На грузовой станции Лос-Анджелеса мы добрались до депо Тихоокеанской электрической железной дороги и сели на Красный вагон до Торранса. К тому времени Джонни тоже пришел к выводу, что сбегать из дома, от устроенной жизни, было довольно глупо. Мир, как мы поняли, далеко не так любит тебя, как твоя семья.

Родители встретили меня распростертыми объятиями и широкими улыбками – куда лучше, чем я заслуживал – поэтому я не жаловался. Я сказал отцу, что сделаю любую работу, какую он только укажет, и начал с покраски дома.

В ту ночь, лежа в постели, я сказал Питу:

- Ты победил. Я буду бегуном.

Это было первое мудрое решение в моей жизни.



Мои примечания

Да уж, "не отступать и не сдаваться" с самого детства, причем неважно в чем: в кражах пирогов, мести или тренировках. Изрядный был чертенок. Тем более удивительно, что смог переломить себя и не покатиться по наклонной, а встать на "стезю добродетели". Но здесь, конечно, ему очень повезло с семьей: и с родителями, и особенно со старшим братом Питом. Книгу можно рекомендовать для чтения всем "трудным подросткам".
Tags: Дьявол, преследующий меня по пятам
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Последние времена

    Последние времена настают.  Вот, правда, последние. Ишь, чего удумали - охотиться они больше не хотят! Копье метать не умеют! Из лука стреляют…

  • Всемирная пандемия глупости

    На работе - сотрудница уверяет, что "коронавирус придумали, чтобы сократить население Земли". Мама уверяет, что подростков будут прививать и у них…

  • (без темы)

    Температура еще есть (38), но чувствую себя намного лучше, слабость почти ушла. Ночь прошла нормально.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments